Перед рассветом Натаниэль проснулся. Небо уже посветлело, открытое окно смутно серело правильным прямоугольником. Натаниэль нащупал лежащие на ночном столике сигареты и зажигалку, закурил. «Рано или поздно я загублю себе легкие, — подумал он. — Или желудок. Или еще что-то, не помню. На что там действует курение натощак?» После подобных мыслей логично было бы немедленно погасить сигарету. Вместо этого Розовски затянулся еще глубже. Какая-то мысль пришла ему в голову перед самым пробуждением, даже не перед пробуждением, а в тот неуловимый миг, когда сон начинает размываться явью. Но то ли от сигаретного дыма, то ли еще по какой-то причине, мысль растворилась в сером рассветном сумраке так же, как и сон.
Он подошел к письменному столу, включил настольную лампу. Нашел среди разложенных накануне бумаг письмо Ари Розенфельда жене. Сел в кресло и принялся — в который уже раз — читать его. Он вспомнил, какая именно мысль посетила его разгоряченную бредовыми снами голову перед пробуждением. Где же… Ага, вот: «…И, кроме всего, постараюсь отправить тебе этот забавный портрет. Художник мне, по-моему, изрядно польстил. Впрочем, ты и сама можешь убедиться. Кстати, художник тоже москвич, и мы были когда-то знакомы. Его зовут Яша Левин. Вряд ли ты его помнишь, а я сразу узнал. Выглядит он все тем же стареющим хиппи — драные джинсы, пегие волосы собраны в пучок на макушке. Кстати, он меня не узнал. А может быть, узнал, но сделал вид, что нет…»
Яша… Розовски отложил письмо и задумался. Яша Левин. Ну да, он его тоже знает. Постоянный обитатель улицы Рамбам.
Улицы Рамбам…
Габи в разговоре с «Соколовой» упоминал кафе на улице Рамбам.
Можно было бы попробовать.
Уличный художник Яша Левин. Сидит на тротуаре и рисует портреты праздношатающихся туристов, желающих вкусить жизнь тель-авивской богемы.
Он снова начал читать.
«…Мне дорог этот портрет — не знаю, почему, — писал далее банкир. — Во всяком случае, когда ты соберешься сюда, не забудь его, пожалуйста…»
Судя по тому, что письмо оказалось в числе важных документов, Соколова перечитывала его перед отъездом. Наверняка она выполнила просьбу мужа. И, значит, портрет должен был лежать в сумке… Розовски вспомнил о большом плотном пакете белой бумаги, который сам же спрятал в свой «кейс», а потом сунул в письменный стол и забыл о нем.
«Осел!» — он почти бегом побежал в холл. Так и есть. В белом пакете, забытом на дне ящика стола, лежал портрет покойного банкира. Карандашный рисунок, выполненный профессионально, но без особого блеска, наклеенный на толстый негнущийся картон и вставленный в металлическую рамку. Натаниэль вернулся в кабинет, положил портрет рядом с документами и снова вернулся к письму.
«…Возможно, я не успею передать портрет, — писал Ари Розенфельд. — В этом случае сразу же по приезде обратись к моему адвокату, Цвике Грузенбергу. Я уже писал тебе о нем. Обратись к нему и обязательно возьми портрет. Конечно, если я сам, по какой-либо причине, не смогу тебя встретить…»
Натаниэль усмехнулся. Видимо, банкир Ари Розенфельд был весьма сентиментальным человеком. Это как-то не очень вязалось со сложившимся стереотипом современного банкира: жесткого, энергичного и сухого человека. Впрочем, жизнь то и дело ломает стереотипы.
«…Что бы ни случилось, знай: я любил и люблю тебя…»
Портрет мог оказаться и неким знаком, принятым между влюбленными. Или еще чем-то.
Натаниэль отложил письмо и принялся внимательно разглядывать портрет. Солнце уже взошло довольно высоко, так что свет настольной лампы не помогал, а больше мешал. Он щелкнул выключателем. Портрет как портрет, ничего особенного. Скорее всего, дань каким-то сентиментальным воспоминаниям юности. Нужно будет позвонить Алону, извиниться и занести портрет. Но — потом, потом, когда дело будет окончено. А пока…
Натаниэль отложил портрет и письмо и прошлепал на кухню — готовить себе завтрак.
Несмотря на ранний час, улица Рамбам была полна народу Натаниэль Розовски прогулочным шагом двигался по тротуару от Алленби, изредка вынужденно замедляя движение. На углу он остановился и некоторое время молча наблюдал за работой уличного художника. Описание покойного Розенфельда отличалось точностью — действительно, типичный постаревший хиппи. Хвост на макушке, прожженная в нескольких местах майка, вылинявшие ободранные джинсы. Золотая серьга в ухе. Но движения, которыми он набрасывал портрет женщины, сидевшей напротив на раскладном стульчике, были уверенными и профессиональными.
— Привет, Яша, — сказал Розовски.
— Натан? Привет, привет, — Яаков Левин скупо улыбнулся детективу и снова опустил взгляд на планшет. Средних лет туристка, позировавшая художнику, с неодобрением посмотрела на типа, мешающего столь важному делу.
— Excuse me, miss, — Натаниэль галантно поклонился. — Я не хотел вам мешать, но долг службы… — он развел руками с огорченным видом. — Этот экзотический джентльмен подозревается в попытке изнасилования, и я вынужден… — Знания английского вполне хватило ему для построения столь витиеватой фразы.
