Телефонный аппарат на столе бригадира уж две недели назад заменили на последнюю модель «Панасоника», показывавшую номер телефона, с которого производился набор. Рядом стоял еще один аппарат, и бригадир мог, не прерывая разговора, сообщить патрульной машине, куда надлежит мчаться. Последнее время преступник предпочитал звонить с юго-западной окраины города, бригадир именно там сосредоточил большую часть своих людей и сейчас опасался, что убийца мог раскусить его тактику и звонить теперь из другого конца Анконы.
Звонок раздался, как обычно, в десять часов.
— Ошибочный ход, бригадир, — сказал хриплый голос. — Я иду ферзем на f4 и следующим ходом объявляю шах.
Трубку положили, но Тати, естественно, успел записать номер автомата. Убийца действительно раскусил его тактику. Звонок был междугородным — звонили из соседнего города Менчидо, сорок пять километров по Римскому шоссе.
— Он на самом деле может объявить шах? — мрачно спросил бригадир.
Шахматисты сгрудились над доской и переставляли фигуры с такой скоростью, что Тати давно потерял надежду понять смысл.
— Может, — сказал Менотти. — Но мы пойдем вот так… или так… и тогда шах следующим ходом объявят белые. Черным придется отойти ферзем на седьмую горизонталь и…
— Так объявит он шах или нет? — вскричал бригадир.
— Нет, — твердо сказал Менотти, — потому что мы пойдем конем на h3.
Ночью бригадир вышел в туалет с твердым намерением: если потерянная вчера мысль вновь придет в голову, немедленно записать ее на листке бумаги. Мысль не вернулась, но, уже засыпая, Тати все-таки ухватил ее кончик. Утром у него болела голова, и он был уверен, что идея никогда больше не даст о себе знать.
Однако пути подсознания неисповедимы, как неисповедимы пути Господни. По дороге в участок Тати вспомнил и первую мысль, и вторую, объединил их и, вместо того, чтобы ехать к себе, повернул машину в сторону мэрии. По рации связался с сержантом Донати и дал кое-какие указания.
В кабинет мэра бригадира пропустили без долгих церемоний, и Тати не стал терять времени.
— Господин Гаччи, — сказал он, — ваш погибший заместитель, если не ошибаюсь, был женат на вашей племяннице Сильвии?
— Не ошибаетесь, бригадир, — сухо сказал мэр. — Это одна из причин, почему я не намерен долго терпеть эти безобразия. Я просил уже, чтобы прислали другую следственную бригаду…
— Ни к чему, — заявил Тати. — Сейчас мои люди производят задержание Никола Заккариа, вашего личного шофера, если мне не изменяет память.
— Да что вы себе… — начал Гаччи, но не закончил фразу. Щеки его обвисли, будто из мэра выкачали воздух.
— Вам ведь мешал именно Гуэльфи, верно, дорогой Гаччи? — мягким голосом продолжал бригадир. — А Заккариа идеально подходил на роль убийцы-маньяка, да к тому же невидимки. Он ведь с детства играет в самодеятельности.
Да я его сам несколько раз видел в спектаклях, последний раз в «Двух веронцах». Сорок пять лет, выше среднего роста, умение быстро переодеваться и отлично вести роль. Но только — вести роль. Писать ему должен был профессионал. Тем более что и в шахматы Заккариа, насколько я знаю, играть не умеет. Зато вы, господин мэр, неплохо переставляете фигуры. Разряда у вас нет, я справлялся, но видел своими глазами, как вы на городском фестивале два года назад обставили самого Менотти.
Гаччи молчал, глядя на бригадира пустым взглядом.
— Идея была хороша, — закончил Тати, вставая. — Навалить три лишних трупа, изобразить шахматный спектакль… Надеюсь, Заккариа расскажет на допросе, сколько вы ему заплатили за представление.
— Все это бред. — Мэр наконец пришел в себя. — Моего шофера сейчас вообще нет в городе, что вы несете, бригадир?
— Ну да, — подтвердил Тати. — Он звонил вчера из Мен-чидо. Вот я и вспомнил, что вы с нашими соседями организуете перед Пасхой совместную ярмарку. Я долго вспомнить не мог, кого напоминал мне этот невидимка — сорок пять лет, рост и все такое…
Бригадир пошел к двери, не оборачиваясь. Мэра он знал хорошо, так просто тот не сдаст партию. Арестовать Гаччи сейчас не было никаких оснований — нужны показания шофера, нужно заново проанализировать всю игру. Может, даже мэру удастся свести партию к ничьей. Знакомых у него много, а идти напролом у бригадира не было никакого желания. Себе дороже.
Но убийств больше не будет — это главное.
Но зачем, подумал он, выводя машину на осевую линию и включая мигалку с сиреной, зачем он продолжал играть, когда Гуэльфи был уже убит? Неужели только для того, чтобы завершить партию? И сколько людей он готов был еще принести в жертву?
Бригадир поднял трубку радиотелефона и потребовал сержанта Донати.
— Все в порядке, бригадир, — отозвался помощник. — Он уже колется. Похоже, эта столичная штучка, Бергонци, хочет потянуть одеяло на себя.
— Ну и черт с ним, — буркнул Тати, — с меня хватит. Терпеть не могу шахматы.
