Я воспользовался паузой, чтобы налить еще, и снова уселся в кресло. Через пару минут я услышал, как она позвала меня мягко и ласково. Я повернул голову в тот момент, когда она вышла из дверей спальни и направилась в мою сторону. Скромное выражение ее лица было притворным. Она все еще прижимала сумочку к груди, но общий ее вид отличался в корне от прежнего: металлические нагрудники исчезли.
— Иногда они начинают жать, — прошептала она, — и мне хочется побыть на свободе.
Ее конусообразные груди выступали вперед почти под прямым углом, а их молочная белизна была в разительном контрасте с окружающим бронзовым загаром. Они мягко покачивались в такт каждого ее шага, и я обратил внимание на упругую твердость маленьких сосков. Она остановилась в двух шагах от меня, и неожиданно для самого себя я поднялся на ноги.
— Я подвержена неожиданным решениям, — произнесла она грудным голосом. — Сейчас я решила сделать вам одолжение, Дэнни, не требуя ничего взамен. Просто чтобы показать, что я не сержусь на вас за пленку.
— Вы подсмотрели мои мечты, — просипел я.
— Отвернитесь на минутку, — прошептала она. — Девушка чувствует себя чертовски неудобно, снимая штаны на глазах у мужчины.
Я отвернулся, и через долю секунды объяснение той доли секунды, когда время, казалось, замерло, взорвалось в моей голове. Мои рефлексы опередили мое сознание, и я очутился на четвереньках. Над головой у меня что-то страшно просвистело, затем послышался прерывистый вопль Лиз, ее колено задело мое плечо, и она растянулась лицом вниз на сиденье кресла. Сумочка вылетела из ее рук и грохнулась на пол с тяжелым хрустом. Когда я поднял ее и взвесил в руке, меня охватила радость от того, что она не попала туда, куда метила Алисия. Внутри сумочки оказалась куча серебряных долларов.
Брюнетка оставалась все в том же положении: с лицом, погруженным в подушку кресла, и торчащим вверх задом. Она неожиданно разразилась шумными рыданиями. Я же подумал, что, если кто-то и имел право расплакаться от облегчения, так это был я.
— Заткнись! — сказал я и с силой ударил ладонью по ее белому сатиновому заду.
Она испустила пронзительный вопль, и ее рыдания стали еще громче. Я сел на диван и, чтобы скрасить ожидание пока она успокоится, выпил сначала содержимое своего стакана, а потом и ее. По прошествии чертовски долгого времени рыдания перешли в сопение. Она наконец поднялась на ноги и медленно прошаркала в мою сторону. Выглядела она так, как могла бы выглядеть героиня «Тысячи и одной ночи» на тысяча второе утро. Ее глаза покраснели, щеки были покрыты пятнами и слезами, она съела почти всю губную помаду. Ее нагота уже не казалась сексуальной, а лишь выражала жалкую уязвимость. Я бросил ей белый сатиновый плащ. Она быстро накинула его на себя, затем охватила свою грудь руками, словно пыталась защититься таким образом от ненормального насильника.
— Это было очень больно, — пожаловалась она.
— Ты чуть не убила меня своей сумочкой, — резонно отпарировал я.
— Если бы только ты отдал мне пленку, этого бы не случилось и мы могли бы заниматься сейчас любовью, — проворчала она.
Логика, подумал я, имеет для женщины примерно ту же ценность, что лифчик для мужчины: и та, и другой знают об их существовании, но какой, черт возьми, им от этого толк?
— О Боже! — простонала она. — Я, должно быть, выгляжу так, что даже кошка на меня не польстилась бы. Дайте мне мою сумочку — я пойду приведу себя в порядок.
Вынув прежде кучу больших монет, я неохотно вернул ей сумочку.
— Не задерживайтесь надолго в ванной комнате, Лиз. По возвращении вы мне расскажете, почему так жаждете заполучить эту пленку.
— Хорошо! — ответила она усталым голосом. — Все, что, черт возьми, тебе будет угодно, Дэнни!
Уже через пять минут она вышла из спальни. Волосы ее были тщательно причесаны, лицо — чисто вымыто, а губы — накрашены. Ее белая сатиновая накидка была распахнута, и я мог видеть, что металлические нагрудники вернулись на свое место.
— Может быть, это письмо объяснит тебе, в чем дело.
— Письмо?
Она сунула руку в украшенную драгоценными камнями сумочку и достала… револьвер. Это был «Магнум» 38-го калибра, и я мог бы назвать его серийный номер. Черт возьми, это был мой собственный револьвер! Тот самый, который я оставил в кармане халата, брошенного на постель, с горечью припомнил я. Пришло, похоже, время оставить работу частным сыщиком и заняться иной работой, с которой я мог бы справиться, например, расчисткой тротуаров от снега.
Лиз Эймс попятилась к кофейному столику, не переставая целиться мне в грудь. Поняв, что не может удержать в свободной руке сумочку и диктофон, она положила сумочку и взяла диктофон.
— Раздевайся! — приказала она.
— Ты, должно быть, спятила! — пробурчал я.
— Ты меня слышал! — огрызнулась она. — Я воспользуюсь револьвером, если ты не подчинишься, Дэнни.
Выражение ее глаз свидетельствовало, что она не шутит, и мысль о том, что могла бы наделать пуля в моей мужественной груди, превозмогла мое возмущенное тщеславие. Я разделся до трусов и просительно посмотрел на нее.
— Сними и их! — проскрежетала она зубами.
