— Эх, Николка, — начал разговор наместник, — ты и сам, как птичка божья: не пашешь, не сеешь, не жнешь… Отчего это?
— Христос так велел, — все так же кратко молвил божий человек.
— Нешто Христос не велел трудиться? — продолжал боярин. — Ежели бы люди не пахали не сеяли, кто бы и тебе что подал, божий человек?
— У каждого своя нива, боярин, — отвечал блаженный, — у кого нива плотская земная, а у меня нива небесная.
Он помолчал немного, посмотрел, щурясь, на пришедшего важного человека и усмехнулся чему-то.
— Вот сильный ты человек, боярин, многое ты можешь в мире сем земном, много людей тебе подвластно, а нашлась и на тебя сила, нашелся сильней тебя человек. Вот идет он, прохожий этот — и где сила твоя, боярин? Что можешь ты руками своими сотворить, чтоб прохожего этого прочь завернуть? Нет у тебя силы, вышла вся.
— Умен ты, Николай, — изумляясь прозорливости блаженного, отвечал наместник. — Я не силен против царя, ты прав, но кто же сильней его, помазанника божья в мире сем?
— Едино Господь. — Краток был блаженный.
— Истинно! Истинно говоришь, святой человек! — воскликнул боярин и аж встал во весь свой рост перед Николкой. Встал он резво и едва не расшиб голову о низкий каменный свод кельи. — Господь. На него одного уповаю. Ты же, Николай, человек божий, человек странный, на иных людей не похожий. Таким людям государь внимает, слух свой к ним преклоняет. Известно это давно. Вот на Москве был блаженный Василий. Государь, как всякий раз к Покрову шел, с ним милостиво разговаривал, совета его просил. Сам государь божественное любит, сам в церкви служит. Будет беспременно он в Троицком соборе и тебя, Николай, увидит. Так ты, Николай… — Тут наместник замялся. Он не знал, как назвать то, что он просил у блаженного, уж больно странное это было пожелание.
— Чудо, что ли, сотворить, боярин? — с невеселой усмешкой спросил юродивый. Он сидел на скамье и чуть раскачивался взад-вперед. Глаза его закрылись, он что-то бормотал, а после вскинул голову и так с закрытыми глазами пропел:
Наместник стоял, склонив голову над блаженным человеком, и не знал, что ему еще делать, что еще сказать этому убогому и зачем он вообще пришел сюда. Какой помощи можно ожидать от этого несчастного нищего.
Блаженный продолжал петь тоненьким голоском:
Вдруг юродивый широко открыл свои мутно-голубые слезящиеся глаза и, глядя снизу вверх на боярина, закончил:
Боярин все понял. Он молча поклонился блаженному человеку и вышел на воздух.
Чуть подморозило. Над Псковом темнело зимнее, но уже чуялось, что и весеннее ночное небо. Уж больно крупны и ярки были звезды над древними башнями старого города. Воздух был какой-то такой необыкновенно вкусный, какой бывает только самой ранней весной, когда начинают сходить снега. Наместник ни о чем не договорился с юродивым, но в душе его отчего-то поселилось какое-то странное спокойствие после этого разговора. Он шел к себе домой, спускаясь от возвышенного Троицкого собора, и ему было хорошо и покойно.
— Будь что будет… Будь что будет, — говорил он себе. — А переменит Бог царя, святые заступники не выдадут, ведь коли падет Псков, то и не стоять всей русской земле. А того не станет на свете, чтобы русская земля закончилась!
