Но на сей раз безвольно и бессильно открыл Псков свои железные ворота у Гремячей башни, опустил подъемные мосты у речки Псковы, с незапамятных времен гремевшей здесь на каменистом пороге, и вышли псковские жители во главе с наместником своим боярином Юрием Токмаковым встречь грозному царю просить у него милости для себя и своего города. Духовенство псковское стояло с крестами, с хоругвями, с иконами в драгоценных окладах, а начальники градские вынесли царю хлеб-соль на серебряном блюде. Потому узревшей это царь, оторопевший вначале от вида грозных псковских твердынь, усмехнулся довольно в седоватую бороду, мигнул своим верным слугам и подъехал подбочась на кровном своем иноходце к коленопреклоненным псковским боярам. Наместник в дорогой бобровой шубе с длинными рукавами, свисавшими почти до земли, держал в руках, просунутых сквозь особые разрезы под рукавами шубы, серебряное блюдо с пышным караваем, только что испеченным и еще парившим на легком утреннем морозце. Каравай украшала чудная золотая солонка, выполненная в виде царской короны и с крестом на крышке. Вид этой солонки испортил настроение царя, направил мысли его в сторону гнева и раздражения.
— Ты что это, наместник, — с ехидцей в голосе спросил государь, перегнувшись с луки седла и близко всматриваясь в лицо Токмакова, — никак спутал меня с польским крулем али ливонским магистром, что подносишь мне латинскую корону… А! — вдруг завопил он не своим голосом. — Собака, изменник, пес, пес! — Он выхватил плеть и начал хлестать боярина, стоявшего простоволосо, без шапки и потому ничем не защищенного от ударов тяжелой витой плети. Кровь текла уже по рассеченному лбу городского головы, но он все также продолжал стоять и держать серебряное блюдо с хлебом. Царь еще больше рассвирепел и, вырвав ногу из золотого стремени, ткнул острым носком сапога в висок наместнику. Токмаков упал не охнув под ноги царского коня. Хлеб повалился на снег, и соль из золотой солонки рассыпалась по утоптанному насту.
И это вдруг отрезвило царя! Все же он был русский человек, а нет страшней приметы для русского человека, чем просыпанная соль, и нет позорней, чем хлеб, брошенный в грязь. Отродясь такого не терпели на Руси. Царь чуть опомнился и не приказал слугам своим добить наместника, а только махнул рукой, — ладно… погодь! Токмаков остался лежать на снегу, опричники объезжали его стороной, кони их шли вслед царскому коню, а между ними валялся весь грязный уже, вдавленный в снег псковский хлеб.
И тут некая бесстрашная рука в рваном рукаве холщовой рубахи сунулась между конских ног и вытащила все, что осталось от пышного праздничного каравая.
Царь во главе огромного своего войска медленно продвигался по Запсковью. Запсковье — бедная псковская сторона. Не далее как полвека до того была взята она в черту стен Окольного города. Тогда, в 1524 году, была возведена неприступная Гремячая башня. Царское войско вливалось в Псков с низменной правой стороны речки Псковы, а далее дорога, именуемая Новгородской, переходила по каменному мосту на возвышенную левую сторону, и это был уже Срединный город, где располагался великий псковский торг и жило именитое и богатое псковское купечество. Следующий пояс стен — и вот уже открывались приземистые каменные строения Довмонтова города, именуемого так в память знаменитого литовского князя Даумантаса, что в свое время съехал из Литвы во Псков и здесь псковскими жителями принят был на княжение. Зваться стал он князем Довмонтом, прославился в войнах с ливонскими немцами, не раз отстаивая от их набегов древнюю русскую твердыню. И то сказать — двадцать шесть раз отбивали они приступы жестокого врага, но ни разу не сдали родной город, не отворили ворота ворогу.
На самом возвышенном месте, на холме у слияния рек Псковы и Великой стоит детинец Пскова, его кремль — Кром, а сердце Крома — Троицкий собор, где и ждал царя преподобный отец Корнилий — глава псковского духовенства.
