И расступаются волны людские, очищается воздух от метательных снарядов, склоняются потные взлохмаченные головы — по единому мановению замерла великая овощная битва! Только и слышно, как тяжко дышат возбужденные бойцы да как чавкают под ногами раздавленные овощи.
Эн Бертран де Сейссак и его гости входят в город Алет.
Любит город Алет сеньора Бертрана; да и эн Бертран этот свой городишко весьма жалует. И прежде-то праздник по всему городу кипел, а тут, как эн Бертран с гостями и свитою пожаловал, так и вовсе ярким пламенем вспыхнул, точно на раскаленную сковороду свежего масла плеснули!
А в замке уже готовятся встретить сеньора. Какой великий переполох царит весь день на кухне! Блюда серебряные и миски оловянные так и дрожат, так и подпрыгивают в нетерпении. Трепещут чаши для умывания, и подрагивают плавающие в них лепестки роз. Кружки подскакивают на полках, глиняные горшки разбухают с утробным звуком: у-ух! у-ух! И все прочие тоже в неописуемом волнении: солонки и котлы, сковороды и соусники, вертела и ухваты, шпиговальные иглы и ступка с пестиком, волосяные сита и шумовки, печные лопаты и кухонные ножи… все, решительно все пришли в смятение.
И было от чего трепетать обитателям этой кухни, если учесть, какие яства нынче здесь выпекались, варились и жарились! Готовились здесь жареные перепела в соусе из кларета с добавлением винограда и орехов; и фазан в красном вине с сельдереем и сливками; и утка с соусом из вишни, и даже голуби — нарочно для эн Гастона и его брата Гийома де Монкада, — потушенные так, как это делают хозяйки в Беарне, с кларетом, душистым перцем и бобами.
Все это кипело и шипело на всякие голоса, испуская из себя золотистый жир и различные соки и источая всевозможные ароматы, один другого соблазнительнее.
Нет нужды и говорить, что дом эн Бертрана де Сейссака был в Алете самым большим и прекрасным и превосходно устроенным во всех отношениях. Любой в Алете не затруднится назвать его «замком», хотя ни глубоких рвов, ни крепких решеток, ни свирепых башен здесь не имелось. Однако в городе этот дом иначе как «замок Сейссака» не именовали.
О том, что творилось на кухне, вы уже знаете, а теперь посмотрим, что происходит на втором этаже, в большом зале.
Весь пол устлан мелким тростником; тут и там в изящном беспорядке разбросаны венки из свежих цветов. Все это благоухает, наполняя воздух приятнейшими ароматами. Повсюду расставлены скамьи, обложенные подушками; длинный стол готов принять нелегкий пиршественный груз.
А яства уже погрузились на роскошные блюда, подобно вооруженным паломникам, взыскующим Гроба Господня, когда те восходят на борт корабля, намереваясь отплыть на восток. Подняты паруса, задул попутный ветер — одно за другим пересекают тяжко груженные блюда большую кухню, поднимаются по лестнице и бросают якорь в столь долгожданной гавани.
Между блюд разложены ветки диких роз и пряной полыни; поданы и ножи, и тарелки, выставлены кубки и кувшины с вином и кларетом.
И вот уже трещат хрящи на крепких гасконских зубах. Ах, любо поглядеть, к примеру, на Гастона, виконта Беарнского, как смеется он и пьет доброе красное вино, чуть раздувая крылья тонкого горбатого носа. Эн Гастону чуть больше тридцати; второго такого удальца поискать — все Пиренеи перерыть!
И все ж, однако, другие гости эн Бертрана, его друзья и вассалы немногим уступают эн Гастону. И если превосходил их Беарнский виконт в одном, то в другом перед ними, быть может, даже проигрывал. Так, к примеру, эн Гастон не умел слагать стихов.
Пиршество шло своим чередом, и ничто не мешало всеобщему веселью. Хозяин дома и полновластный господин здешних земель, эн Бертран де Сейссак, исповедовал веру страны Ок и гнал из своих владений скуку поповских проповедей. Даже распятия на стене он не признавал, ибо, как говорил господин де Сейссак, один только вид умирающего Христа способен отбить всякий аппетит даже у гасконца. Поэтому эн Бертран и распорядился распятие снять и с тех пор вкушал свою трапезу с неизменным удовольствием.
И вот в зал являются приглашенные музыканты, вооруженные сообразно случаю, — кто четырехструнной виолой, кто волынкой, кто флейтой, — и ну виолить, и волынить, и флей-тить для услады собравшихся!
Поскольку гости эн Бертрана изрядно понимали толк не в одних лишь охотничьих да военных забавах, то и завязался между ними весьма любопытный разговор о музыке.
И присуждено было ими виоле с ее тихим мелодичным голосом звание наиблагороднейшего инструмента, хотя для музыканта она является наисложнейшей.
Но в этот момент волынщик, нешуточно обиженный недостаточным вниманием слушателей, смело выступил вперед и заиграл прежалостную мелодию, да такую нежную, что впору изумиться: и как это столь трогательные звуки могут исходить из козьей шкуры, сшитой особым образом наподобие мешка!
Тотчас же многие принялись восторгаться волынкой, ибо если не сам инструмент, то мастерство волынщика, несомненно, заслуживало самой высокой похвалы.
