А мессен де Мираваль, один рыцарь из Каркассона, единственно только из желания досадить эн Бертрану и вызвать его на спор, начал нахваливать чудесного барабанщика, которого видел нынче утром на площади. И даже изобразил, как это все происходило, пробарабанив рукояткой обеденного ножа по столу, по кубку с вином и по большому серебряному блюду, откуда по неосмотрительности плеснул себе на одежду жирным соусом.
Вот так и шла, ко всеобщему удовольствию, добрая беседа за богатым столом.
Один только аббат Гугон, новый настоятель алетского бенедиктинского монастыря, ничего не ест, ничего не пьет, ни с кем не разговаривает, а только оглядывается по сторонам и все мрачнее хмурит брови. А эн Бертран, разумеется, это замечает, однако виду — до поры — не подает.
Печеных голубей сменила телятина, шпигованная чесноком; на смену волынщику явился флейтист. Тут аббат Гугон — все так же молчком — берет со стола ветку полыни и, отщипнув от нее несколько листьев, скатывает их в тугие комки и залепляет ими себе уши.
Этого уж не смог снести эн Гастон де Беарн, сидевший по левую руку от аббата. Наклонившись вперед, он громко осведомляется у эн Бертрана — тот занимал место как раз напротив эн Гастона:
— Любезный друг, не соблаговолите ли разъяснить одну загадку?
— С превеликой охотой, дорогой виконт, — отвечает эн Бертран.
— Отчего это святой отец залепил себе уши? Ни особого неблагозвучия, ни особого соблазна в этой музыке я не нахожу.
— Не могу не разделить вашего мнения, мессен. Однако о причинах столь странного поведения лучше бы вам спросить самого аббата.
— Я с радостью последовал бы вашему совету, — возражает тут эн Гастон, — да ведь у святого отца уши залеплены.
И оба сеньора погружаются в молчание, очевидно испытывая чрезвычайное затруднение.
Разумеется, аббат преотлично слышал весь их разговор; да и сами сеньоры об этом, несомненно, догадывались.
Раскраснелся аббат, рассердился, головой затряс, из правого уха полынный шарик выронил.
И начал аббат Гугон поносить все то, что происходило и происходит нынче в Алете. Везде, решительно везде усмотрел он грех, срамословие, постыдное винопийство, разнузданность, пороки и открытое потворство ереси. Всем от аббата досталось! Все были и уличены, и изобличены, и осуждены!
Как мог, например, господин де Мираваль восторгаться каким-то уличным барабанщиком? Ведомо ли этому сеньору, что барабанщик непременно попадет в ад, где два зловонных беса станут отбивать дробь на его голове, пока череп не треснет и не рассыплется на тысячу кусочков! Да и самому господину де Миравалю следовало бы поостеречься, дабы не оказаться на месте злополучного барабанщика!
Что до волынки — то более осмотрительный сеньор ни за что бы не допустил в своих владениях игру на этом бесовском гуденном сосуде! Разве волынка — с ее дудой и трубкой для подачи воздуха, приделанными к мешку, — не напоминает рогатую голову черта? (Тьфу!)
Обычай же бросаться друг в друга гнилыми овощами — а это происходило в Алете каждый год перед закрытием большой ярмарки — аббат назвал бесовским и языческим.
Оно и понятно (продолжал Гугон), отчего в Алете процветают столь скверные нравы. Достаточно вспомнить старое присловье: каков господин, таковы и слуги…
Теперь уж черед эн Бертрана брови супить.
Бенедиктинское аббатство появилось в этих краях несколько столетий назад; первые алетские аббаты помнили еще Карла Великого. Из века в век добром уживались между собою благочестивые святые отцы и грешные мирские владыки — ведь на всех хватало и синего неба, и черной земли, и прозрачных вод. И оттого крепок всегда был Алет душой и телом.
И с прежним аббатом, Понсом Амьелем, находился эн Бертран де Сейссак в наилучших отношениях. Да и как, если рассудить, не любить им друг друга, когда оба одинаково привержены были радостям земным — каждый по-своему, разумеется. Эн Бертран неустанно совершенствовался в веселой науке, а Понс Амьель видел в ней еще одно проявление Господней благодати. Ибо и святой Бернар не считал любовь за нечто греховное и любимейшей книгой Библии избрал себе «Песню Песней».
О том, какую веру разделяет эн Бертран, — а сеньор де Сейссак был добрым катаром, о чем уже упоминалось, — аббат Амьель, разумеется, хорошо знал. Не нашлось бы, по чести сказать, в округе Каркассонской такого человека, который бы этого не ведал. Однако и на веру катарскую смотрел Понс Амьель сквозь пальцы, сблизив их по возможности более тесно, дабы ничего лишнего, могущего вызвать у него гнев на эн Бертрана, к зрению не проникло.
И эн Бертран де Сейссак весьма чтил за это Амьеля, ежегодно приносил аббатству щедрые дары, на праздники посещал большую церковь с хором, а по особым случаям приглашал аббата к себе. Словом, между монастырем и «замком Сейссака» издавна установилась добрая и искренняя дружба. Эн Бертран не мешал братьям следовать уставу святого Бенедикта и соблюдать все семьдесят два правила монастырской жизни (или немного меньше — это уж кому как угодно), а Понс Амьель, в свой черед, не препятствовал эн Бертрану полагать о Боге так, как тому заблагорассудится.
