— Во-первых, мне нравится работа с текстом, я, можно сказать, графоман — люблю писать и печататься. А нести свою морду в телевизор, чтобы тебя узнавали у каждой коммерческой палатки, когда выйдешь за пивом, пока не очень хочется.
— Ну, это несерьезно.
— Есть и вторая причина. Сейчас я свободный художник — полностью свободный, заметь! А поступив на службу, вынужден буду соблюдать субординацию. Даже с тобой уже не смогу быть на дружеской ноге. Вот запулил ты свой мячик хрен знает куда — а мне плевать. А был бы я твоим подчиненным — бросился бы в кусты и принес тебе его обратно в зубах, как бобик.
— Все остришь, — засмеялся Дорошенко. — Ну, со мной-то у тебя проблем не будет… А действительно, где же мяч?
— Да вон, слева от того места, куда ты смотришь. Честно сказать, я не отношусь к тем людям, которые равнодушны к свободе, а если бурно протестуют — то не против рабства вообще, а против определенного вида рабства.
— Не очень понял твою глубокомысленную сентенцию…
— Ну, например, был у меня приятель, который яростно ненавидел марксистские догмы, а потом крестился и столь же яростно принялся защищать догмы православные — короче, так и остался рабом догм. Впрочем, довольно философствовать, у меня ведь к тебе тоже есть дело.
— Выкладывай.
— Хочу раскрутить послужной список одного милицейского гада — некоего полковника Зубатова, начальника N-ского УВД.
— А, — начал вспоминать Дорошенко, — того самого, который когда-то руководил знаменитой операцией «Мордой в снег»?
— Того самого, — кивнул Ястребов.
— А я чем могу помочь?
— Мешают активно — у него есть покровители в верхушке столичного ГУВД, хотя я еще не выяснил наверняка, кто именно. Есть, правда, одно сильное подозрение… Кстати, и сам он тоже покровительствует всякой мелкой сволочи — операм из своего бывшего отделения, которые творят с рядовым гражданами что хотят…
В кармане куртки Дорошенко затренькал сотовый телефон. Он остановился. Пока приятель разговаривал, Ястребов курил, прохаживался и размышлял.
— Хорошо, сделаю, прямо сейчас и позвоню, — наконец, пообещал Дорошенко и обратился к Ястребову: — Представляешь, какие-то мудаки организовали налет РУОПа на фирму моей старой знакомой Тани Васиной. Говорят, что ищут наркотики, все перерыли вверх дном, женщина в слезах.
— А как ты ей собрался помочь?
— Сейчас перезвоню генералу Деркачу и попрошу разобраться.
— Так ты знаком с Деркачом? — насторожился Ястребов.
— Да, а что?
— Черт подери, но неужели ты сам не видишь, то это за деятель!
— У каждого свои недостатки, к которым надо относиться терпимо, — равнодушно заявил Дорошенко, набирая номер.
— Да, я понимаю, добившись своего нынешнего положения — тебя все знают, ты берешь интервью у президента и премьера, — ты перестал бояться произвола милиции, возглавляемой вот такими деркачами! Но, представь…
— Милицейского произвола-то я, может, и не боюсь, — неожиданно вздохнул телеведущий, поднося трубку к уху, — зато всерьез опасаюсь ее беспомощности. Закажут меня какие-нибудь конкуренты — и привет, надеяться будет не на кого. Алло, Никодим Трофимович? Это говорит Дорошенко. У меня к вам такое дело.
К виду трупов вообще трудно привыкнуть, но к виду трупа молодой и красивой девушки привыкнуть невозможно. Эти слова — «труп» и «красивая девушка» — кажутся такими же несочетаемыми, как несочетаемы осклизлый запах смерти и душистый аромат юности…
Она лежала посреди комнаты на боку, прижавшись щекой к ковру и закрыв глаза. Длинные, темно-русые волосы были разметаны, открывая нежную шею, на которой темнела узкая полоса удушья, оставленная телефонным шнуром, валявшимся неподалеку. Небольшая лужа темно-бордовой крови, вытекшая из пулевого отверстия в голове, уже успела впитаться в ковер. Голубая кофта была не столько расстегнута, сколько растерзана. На белом запястье неестественно вывернутой руки продолжали тикать маленькие золотые часики. Одна нога была согнута в колене, другая вытянута, и взбившаяся юбка открывала ее до самого бедра.
Один из находившихся в квартире оперативников так долго не мог оторвать взгляда от этих красивых ног, что Прижогин счел необходимым одернуть юбку на мертвой девушке.
— Хватит глазеть, займитесь лучше делом, — сухо заявил Прижогин, морщась от жалости. — Убийство произошло вечером, так что могли быть слышны какие-то крики. Недаром даже попугай сдох от ужаса, — и он кивнул на клетку, стоявшую на письменном столе.
На дне этой клетки, нелепо растопырив крылья, перья которых словно встали дыбом, лежал маленький голубой попугайчик. Его клюв был слегка приоткрыт, а в крохотном зрачке глаза застыли страх и немая укоризна.
