— Конечно, миссис Калхейн., Убийца — маньяк, отлавливающий молодых женщин, которые похожи на его мать. Или на сестру. А может, еще на Бог знает кого. Вы хотите достать чековую книжку, миссис Калхейн? Пожалуйста, не спешите выписывать чек. У вас слишком дрожат руки. Посидите, успокойтесь, я сейчас принесу вам воды. Все хорошо, миссис Калхейн. Вы должны всегда об этом помнить. Жизнь прекрасна и удивительна. Вот и ваша вода, в бумажном стаканчике. Выпейте до дна. Отлично, отлично.
И когда пришло время выписать чек, ее рука не дрожала. Выплатить Мартину Эренграфу семьдесят пять тысяч долларов., И подпись: Дороти Роджерс Калхейн. Писала она шариковой ручкой, так что чернила сушить не пришлось, и она сразу отдала чек безупречно одетому маленькому мужчине.
— Благодарю вас, премного вам благодарен, миссис Калхейн. А вот ваш доллар, который я получил от вас в задаток. Пожалуйста, возьмите его.
Она взяла купюру.
— Очень хорошо. Полагаю, у вас не возникнет желания пересказать наш разговор кому-то еще. Смысла в этом нет, не правда ли?
— Нет, нет, я никому ничего не скажу. Четыре галстука, — при этих словах ее брови удивленно приподнялись. — Вы сказали, что купили четыре галстука. Но убили только трех девушек.
— Действительно, только трех.
— А что случилось с четвертым галстуком?
— Он, должно быть, в моем шкафу. А где же еще ему быть, миссис Калхейн? Может, они все там, каждый в своей коробочке, в которую его упаковали в магазине. Может, маньяк сам покупал кейдмонские галстуки, а мои — всего лишь сувенир, который напоминает о том, что могло бы произойти.
— О!
— А может, рассказанное мною — выдумка. Я не летал в Лондон, не ездил в Оксфорд, не покупал галстуки Кейдмонского общества. Да мало ли что я мог придумать ради того, чтобы вырвать у вас свой гонорар.
— Но…
— Дорогая моя, — он обошел стол, помог ей встать, повел к двери, — нам следует верить в то, во что хочется верить. Я получил гонорар. Вы — сына. Детективы теперь ищут совсем другого человека. Мы их более не интересуем, нам ни к чему знать об их проблемах. Успокойтесь, дорогая миссис Калхейн, очень прошу вас, успокойтесь. Лифт влево по коридору. Если вам понадобятся мои услуги, вам известно, где меня найти. Быть может, вы порекомендуете меня вашим друзьям. Но, умоляю вас, без лишней помпы. Скромность, знаете ли, красит человека.
Медленно, очень медленно она двинулась к лифту. Нажала на кнопку вызова. Подождала, пока поднимется кабина.
Она не оглянулась. Ни разу.
Теплое солнце. Летний день. На крышу вышел снайпер, легкой походкой, с винтовкой в чехле. Расстегнул чехол. Собрал винтовку. Зарядил. Посмотрел через прицел на улицу внизу. Подрегулировал прицел. Замер в ожидании. Он не спешил. Чего ему спешить?
Он ходил в знаменитостях, хотя никто не знал его фамилии. Его портреты публиковались в десятках журналов и газет. Однажды он попал на обложку «Таймс», но никто не видел его лица. Портреты рисовали полицейские художники по отрывочным, часто противоречивым показаниям свидетелей, утверждавших, будто видели его покидающим здание, прыгающим с крыши или уезжающим с места преступления на украденном автомобиле. Показания сильно разнились.
Один свидетель увидел коренастого мужчину среднего роста с темной бородой, в кепке. Другой — худого, очень высокого, с шапкой волос и тонкими усиками. Третий — лысеющего толстяка в тяжелых роговых очках. На обложке «Таймс» рот, нос и глаза заменял кроваво-красный знак вопроса со словами «КТО ОН?» во весь лоб.
Репортеры придумали ему много прозвищ — Снайпер-Фантом, Смертоносный Призрак, Молчаливый Убийца и, его любимое, Мастер Неслышной Смерти. Последнее часто сокращали до Мастер Смерти, но полное прозвище нравилось ему больше, такое поэтическое и очень точное.
В своем деле он по праву считался мастером. Никогда не промахивался, ни разу не стрелял по одной цели дважды. Хладнокровный, с железными нервами, уверенный в себе, не подозревающий о существовании совести. И смерть приходила неслышно: нажатие на спусковой крючок, едва слышный удар бойка о капсюль, глухой хлопок, с которым пуля вылетала из ствола с навернутым на него глушителем, и жертва падала на землю, словно пораженная кулаком Господа Бога.
Он стрелял по мишеням, не в людей. Мужчин, женщин, детей. Молодых, среднего возраста, стариков. Сильных. Слабых. Здоровых и калек. Белых и черных. Богатых и бедных. Он воспринимал их исключительно как мишени.
И считал себя удачливым стрелком, демонстрирующим свой уникальный талант среди трех миллиардов движущихся мишеней. Днем и ночью, в городах, в штатах, они пребывали в ожидании, когда же он поднимет винтовку и пошлет им неслышную смерть. В мишенях недостатка он не испытывал.
Каждая улица становилась для него тиром.
