— И все-таки, Малахеев, не сходится: если добровольно, то почему же она избита?
— Гражданин следователь, вы постарше меня, знаете, что есть бабы, которые от секса на стенку лезут. Олька раза три падала с тахты и стукалась о кресло да о маленькую скамеечку для ног.
— Зачем же она заявила в милицию?
— Видать, отец ее накачал. Да вы спросите у дворничихи, у Евгении Федоровны, она скажет.
— Что скажет?
— Как мы пришли обнявшись.
Принято считать, что следователь непременно сомневается. Оно конечно. Но потерпевшей я поверил с первого взгляда: какие сомнения, если есть и неоспоримые доказательства? Похоже, сомнения все-таки проступили на моем лице, потому что Малахеев сказал с некоторым снисхождением:
— Гражданин следователь, у меня здесь бумажник отобрали… Пусть принесут.
— Зачем?
— Доказуха там.
В «доказуху» не поверил, но изъятый бумажник принести сержанту велел. Покопался в нем я сам: ключи, какие-то квитанции, пятьдесят рублей одной купюрой, календарик, фотографии… Одну из них Малахеев вырвал и сунул мне под нос:
— Ну, следователь?
Ольга… В белом платье
— Малахеев, откуда она у тебя?
— Получил из ее нежных ручек.
— Когда?
— В июне.
— Зачем, дала?
— Следователь, зачем любовники дарят фотки?
Я повертел фотографию: надписи не было. Оля смотрела на меня радостным и чистым взглядом, как и должна смотреть девушка с венком из желтых одуванчиков.
Я отправил задержанного в камеру.
В чем трудность расследования насилий? В том, что мужчина и женщина ведут разговор не на уровне сознания, а пожалуй, на уровне подсознания. Они могут говорить о чем угодно — о моде, о космосе, о колбасе — и договориться о сексе, ибо общаются при помощи мимики, тона, вздохов, блеска глаз… Но эта тонкость может порваться. Он считает, что они договорились, а она? Недопоняла, передумала, испугалась… Но его-то уже не остановить — вот и насилие.
Сразу после изолятора я поехал в прокуратуру и вызвал дворника. От моего первого же вопроса она взбунтовалась:
— Вы бы не дворников тягали в прокуратуру, а тех, кто этому делу учит!
— Какому делу?
— Совокупляться на лестницах да жрать алкоголь.
— А кто учит?
— Правители путем через телевизор и срамные журналы.
Я не стал спорить, потому что был согласен с этой пожилой и малообразованной женщиной: государство отказалось от роли нравственного учителя, отдав это дело на откуп денежным воротилам. Впрочем, я сам представитель государства.
— Евгения Федоровна, что скажете об Ольге Черепановой?
— Натуральный цветок на асфальте.
— То есть?
— Вежливая, чистенькая… Я обомлела.
— От чего?
— Идет с этим Костей из седьмой парадной.
В кинофильмах следователи допрашивают сурово и насупленно. Моя практика убедила, что следователю нужно быть не просто внимательным, а наивно-восторженным: человек любит, когда его слушают.
— А чем плох этот Костя?
— Наглый зашибала, через день пьян в лоскуты.
— Значит, она ему не пара?
— Да он кобель пегий!
— Кобель пегий… это что?
— Ему тридцать, а ей? Таскает в свою квартиру прошмандовок от ресторана «Подагра».
— «Виагра», — поправил я название нового ресторана.
Ценный свидетель, потому что рассерженный — сердитые люди чаще говорят правду. И я задал свой главный вопрос:
— Евгения Федоровна, как они шли?
— Обнявшись.
— Э-э, обнявшись как?
— Повисши друг на друге.
— В руках этого Кости что-нибудь видели?
— Руки-то были под кофтой.
— Ольга сопротивлялась?
— Чего? Обнявшись вошли в лифт, поцеловались и уехали.
— Поцеловались?
— Взасос.
После «засоса» интерес к свидетельнице, да и к делу, у меня потух.
Впрочем, интерес остался, так сказать, к нравственному аспекту дела. Следователя часто обманывают, но чтобы юная девица с чистым взглядом, как говорят блатные, лепила горбатого… Видимо, ее застукал отец, и она прибегла к защитному обману. Я вызвал Ольгу Черепанову для обстоятельного допроса…
Испуга в ее лице уже не было, но в глазах стыла напряженность; мне почему-то пришла на память предзимняя лужа, дрожавшая от встречи с первым ледком. Чего боялась Оля? Огласкй или лжи, которую она выдала?
— Гражданка Черепанова, почему вы сразу не сказали, что знаете гражданина Малахеева?
— Только в лицо.
— Но вы и этого не сказали.
— Я боялась его.
— И поэтому шли обнявшись?
— Он меня с силой прижимал к себе.
— Шли мимо дворника, почему не крикнули?
— Ножик…
Я должен лезть взглядом в ее душу… Но лезла она: ей-богу, из ее глаз струилась какая-то чистота, которой девушка пыталась подтвердить свои слова. Этой чистоте я противился, потому что улики для следователя важнее любой чистоты. Я вытащил ее, главную улику, изъятую у Малахеева:
— Это кто?
— Я…
— Откуда фотография у Малахеева?
— Не знаю.
— А кто же знает?
— Я не дарила…
— Ольга, — перешел я на отеческий тон, — ведь должно же быть какое-то объяснение? Если не ты дарила, то кто? Может быть, приятель, подруга?..
— Снимал меня папа. Эта фотография единственная.
— И она у Кости Малахеева?
— Не пойму…
— Ольга, а было ли насилие? Может быть, все случилось добровольно? Испугались отца и заявили в милицию?
— Нет! — бросила она с возмущением.
