Допрашивать нетрезвого гмыкающе-хихикающего Костю Малахеева не имело смысла. Написав постановление, я велел отправить его в изолятор временного содержания. Поскольку потерпевшая сопротивления не оказывала, я даже его тело не осмотрел на предмет царапин и синяков. Дело примитивное, как пустая бутылка.
Вообще-то количество изнасилований сокращается. Вроде бы хорошо. Но сокращается оттого, что падает нравственность: женщины стали доступнее — зачем насиловать?
Прежде чем допрашивать подозреваемого, мне требовалась информация, хотя бы полученная по телефону. Сперва я связался с судмедэкспертом, который подтвердил время получения ссадин потерпевшей и характер орудия: тупой предмет, может быть, кулак или рукоятка ножа.
Затем позвонил гинекологу: Оля не обманула — до этого происшествия была девственницей и в половую связь не вступала.
Мне нужно было узнать, не судим ли этот Мала-хеев. Ждать официальной справки было долгонько, и я попросил майора Леденцова глянуть на компьютере и сообщить мне. Через пару часов он позвонил, видимо, послав сотрудника покопаться в архиве:
— Малахеев Константин Семенович судим дважды.
— Ого! И все за изнасилования?
— И все за квартирные кражи. Попадался, правда, по глупости. Обчистил квартиру, хозяин только что вызвал милицию, как звонок в дверь. Парень с его маленьким цветным телевизором: «Папаша, не купишь по дешевке?»
— Малахеев?
— Да, выпил на радости и, спутав, приперся к потерпевшему. Вторая кража связана с женщиной…
— Все-таки с женщиной.
— Девице выдал себя за морского офицера, а та пожелала увидеть его в форме, с кортиком. Он залез в квартиру капитана первого ранга и унес флотский мундир. Правда, без кортика.
— Спасибо, Боря.
Образ преступника сложился — можно идти допрашивать.
Пьющие люди суетливы, особенно на второй день, после крупно вдетой дозы. Малахеев сидел передо мной спокойно: как говорится, мускул на лице не дрогнул. Дрожали глаза; вернее, взгляд его был суетливо-водянистым. На его глаза ниспадали пепельные волосы, казавшиеся мне влажными, он их отбрасывал нервным движением руки. Таким же нервно-резким голосом он спросил:
— За что меня взяли?
— За изнасилование, — не стал я искать подходцев.
— Кого?
— Девушки из вашего дома, Ольги Черепановой.
— Неужели?
— Ага.
К наглецам я привык. Иного и не ожидал: изнасилование относится к тяжким преступлениям. Спросил я поофициальнее:
— Гражданин Малахеев, вам нужен адвокат?
— Адвокат нужен преступнику, а я чист, как спир-тяга.
— Значит, правду говорить не готовы?
— Готов.
— Тогда рассказывайте.
— О чем?
— Как вчера изнасиловали девушку.
— Гражданин следователь, вчера я никакой девушки не насиловал, а загребли меня только потому, что я судимый.
По-моему, работать с сидевшими легче, чем с первоходками. Опытные зря не возникают и как бы подчиняются логике процесса. Молодые же хотят казаться отпетыми, бывалыми, блатными и поэтому скандалят без всякого смысла. Но похоже, что этот сидевший тоже намерен показать зубы. Значит, предстоит допрос нудный и долгий.
— Гражданин Малахеев, знаете ли вы Ольгу Черепанову?
— Да, знаю.
Я догадался, что он имеет в виду то знакомство, когда жильцы дома знают друг друга в лицо.
— Когда ее видели?
— Ольгу-то? Да вчера.
— Когда?
— Часов в восемь встретились.
— И что дальше?
— Пошли.
— На лестницу?
— Сперва на лестницу…
— Признаете, что ее изнасиловали? — не утерпел я.
— Ольку-то? Да она моя любовница!
Ложь от правды я в девяти случаях из десяти отличу. Но искренность, которая вырывается как бы прямо из души… У него даже лицо порозовело. У меня вырвалось:
— Ей же восемнадцать лет.
— Возраст сексу не помеха.
Стало происходить самое неприятное — я начал злиться. Применив один из своих успокоительно-психологических приемов — достоин ли тот, кто передо мной сидит, моих нервов, — я продолжал допрос по логической канве:
— Так, пришли на лестницу… Дальше.
— Потом в ее квартиру…
— Вы были в квартире Черепановой?
— Не один раз.
— Опишите квартиру.
— Трехкомнатная, в передней вешалка-рога, в гостиной посреди длинный овальный стол, гарнитур, телевизор «Панасоник»… В комнате Ольги ковер голубой на полу, тахта под голубым пледом, на стене портреты этих, музыкантов «Битлз»…
Он еще перечислил, опустив мое настроение до такого предела, когда психологические приемы уже не помогают. Малахеев был в квартире Ольги, описав ее с протокольной точностью.
— Значит, изнасиловал ее в квартире? — спросил я голосом не сильно жизнеутверждающим.
— Следователь, зачем вы шьете мне подлянку? Мы занялись с Олькой нормальным сексом.
— Не сходится, Малахеев: до вчерашнего вечера Ольга Черепанова была девственницей.
— А кто спорит? Только вчера и согласилась.
— Вы же говорили, что бывали в ее квартире неоднократно… Чем же занимались?
— Куннилингусом.
— Чем-чем?
— Куннилингусом.
Его водянистые глаза, выщелоченные алкоголем, высокомерно блеснули. Он сильно отбросил влажные волосы, словно щелкнул себя по лбу, и уставился на меня им, водянисто-выщелочным взглядом. Не решился я, пятидесятилетний следователь, младший советник юстиции, признаться, что не знаю этого самого куннилингуса.
