— Николай, как она к тебе относилась?
— Нормально, но других мужиков тоже принимала.
— Ревновал?
— Мне оно надо?
— Ревность — чувство естественное.
— Какая ревность, когда секс оборзел, в натуре?
— В каком смысле «оборзел»?
— А хотя бы по телевизору. Скажем, человек жрет в три горла, противно, поэтому и не показывают. Пьют до белой дури — не показывают. В бане задницу моет — не показывают. Извините, сидит на унитазе — не показывают. Поскольку все это физиология. А трахаются — так во весь экран. Какая теперь ревность?
В кабинете сделалось душновато, но не от теплого воздуха, а от запаха, который, похоже, концентрировался. Рябинин понял, что идет он от жестко-спутанных волос бомжа и от его одежды — кургузого пиджака цвета банана. Впрочем, и несло от него гнилыми фруктами. Подходящий фон для разговора о любви.
— А Змеющенко тебя ревновала? — поинтересовался Рябинин, подбираясь к главному.
— Как тигрица.
— Почему же?
— Мозги-то набекрень. Задалась меня присушить. К какой-то колдунье ходила и, говорит, за большую сумму получила рецепт.
— Какой?
— Не знаю. Только сижу у нее, пивко водочкой разбавляю. Вдруг она мне прямо в морду как плеснет водой из банки. Матюгнулся я и эту банку об пол хрястнул.
— А Зинаида?
— Орет, что она за эту воду душу человеческую загубила.
— Николай, что за колдунья, фамилия, где живет?..
— Зинка не говорила, да мне это до фени.
Преступление было раскрыто. А какой толк, если эту Змеющенко не только нельзя привлечь, но даже и допросить? Болезнь обострилась до того, что, по словам Оладько, Зинаида никого не узнавала. Следователю остается лишь назначить судебно-психиатрическую экспертизу.
— Николай, Зинаида о ребенке что-нибудь говорила?
— Ни слова.
— А ты ребенка видел?
— Какого?
— Которого нашли на кладбище…
— На кладбище и видел.
— А у Зинаиды?
— Разве это ее ребенок?
— Нет.
— Вот и удивляюсь вопросу… У Зинки детей век не водилось.
Рябинин пристально глянул на его вытянутую голову, на конусообразную прическу, в его какие-то незначительные глаза. Почему сумасшедшие женщины разгуливают по городу, почему бандиты свободно разъезжают в автомобилях по улицам, почему расплодились бомжи?.. Говорят, права человека. Да, права человека, а не подлеца и не дурака.
— Что произошло этой ночью? — спросил Рябинин, не сомневаясь в пустяшности и грязи ночного времяпровождения.
— Зинка живет впритык к кладбищу. Зашел к ней, правда, поздно. А у нее лось сидит.
— Какой лось?
— Мужик, морда шире приклада. У меня нервы узлом пошли…
— Ты же говорил, что не ревнуешь?
— Дело не в ревности. Чем она лося угощает? Коньяком. Меня лосьоном, а его коньяком! Кинулся я в отмах. Посуда на пол, стол на бок… Ну, если без подробностей, то милиция, санитарный транспорт, Зинку связали…
Поскорее выпроводив свидетеля, Рябинин распахнул дверь и оставил кабинет открытым. Сидел за столом, на виду всего коридора, ожидая наплыва другого воздуха.
Причины преступности… От голода и от недостатков, от жилищной неустроенности и от безработицы, от нехватки денег и безотцовщины, от нитратов и пестицидов, влияющих на детский плод… От всего от этого. Но есть главная причина преступности — низкая культура. Да какая там культура? Первобытная бездуховность.
Полуподвальные коридоры лаборатории походили на скалистое ущелье с пещерами, проходами и выходами. Металлические шкафы до потолка; разноформенные не то ящики, не то сундуки; какие-то станочки; отработавшие свое муфели; бутыли из-под кислот. Эльга и Аржанников столкнулись на боковой дорожке между центрифугой и стальным изделием, похожим на самогонный аппарат.
— Ты мне нужен, — выпалила Эльга, хватая Аржанни-кова за рукав.
— Я твой.
— Игорь, эта целительница, Ираида, заявила на меня в прокуратуру?..
Аржанников удивился:
— Вряд ли. Скорее всего, ее клиенты разболтали.
— Кажется, украли младенца для дьявольской воды.
— Эту воду для матери мне Ираида тоже рекомендовала. Что ты рассказала в прокуратуре?
— Правду. Что она велела найти младенца и утопить.
— Это должна сделать ты?
— Ираида советовала это сделать тому, кто достал воду приворотную.
— Я, значит?
— Значит, ты.
— Мне остается ждать вызова в прокуратуру…
На лице Аржанникова проступила улыбка сложная, нет, сложенная, как бутерброд: печаль и злость. Эльга ждала упреков, если не открытого ругательства, но он сообщил почти философски:
— Эльга, мы движемся к средневековью.
— Газеты, радио, телевидение полны колдунов и прорицателей. Звездочеты, зодиаки… Не может же все это быть ложью.
— Реклама и деньги.
— Сам Ираиду мне рекомендовал…
— Как целительницу, а не как ведьму.
— Маму твою лечит…
— Толку пока не видно. Эльга, что бы в прокуратуре ни сказали, я буду тебя защищать. — Помолчав, он добавил полушепотом: — Всегда и везде.
Эльга горячей ладонью погладила Игоря по щеке. Аржанников сделал движение плечом, слегка придавив ее руку, чтобы со щеки не сползала. Эльга вздохнула:
— Игорь, мне теперь кажется, что лучше быть любимой, чем любить самой.
— Я думаю о другом: часто женщину берут измором.
— Каким измором?
— Настойчивостью, постоянством и преданностью.
