— Брали меня, Игорек, измором. Один аспирант безумно любил меня и горечи.
— Любил тебя с горечью? — не понял Аржанников.
— Нет, меня любил отдельно, а горечи отдельно.
— Какие горечи-то?
— Горькие.
— Не врубаюсь.
— Растительные горечи. Полезны для здоровья. И я поняла, что горечи ему дороже меня.
— Эльга, я не люблю горечи.
— И еще был у меня продвинутый хакер. Парень-оборотень.
— В каком смысле оборотень?
— Умным прикидывался. А в голове ничего не было, кроме мысли о собственной потенции. Укреплял ее постоянно. При помощи янтаря, ел какие-то корни, посещал международные эротические салоны…
— У тебя богатый опыт, — усмехнулся Аржанников так, что ее ладонь съехала с его щеки.
— Этого хакера я дальше пуговицы не пускала.
Проходившая лаборантка их потеснила. Он был вынужден прижаться к Эльге настолько, что в полутемном коридоре разглядел не только зелень ее глаз, но и мерцание далекой мистической электросварки. Игорь знал, что это мерцание разгорается только в двух случаях: от злости и от любви.
— Эльга, если бы я достал миллион долларов, ты бы меня полюбила?
— Ну где ты возьмешь миллион? — всплеснула руками Эльга.
— Хорошо, полмиллиона.
— Размечтался…
— Пойду обивать двери, натирать полы, рыть колодцы…
— И заработаешь?
— Ладно, запишусь в киллеры.
— Побегу, завлаб меня ждет…
Эльга выскользнула на простор коридора. Она лукавила: никто ее не ждал. Злость, скопившуюся от посещения прокуратуры, даже влюбленный Игорь не растопил. Эльга бежала в приемную утолить эту злость, которая могла выжечь душу.
Она схватила трубку, припоминая, что не видела у колдуньи ни телефонного аппарата, ни сотовой трубки.
— Ираида?
— Слушаю, — ответил не то голос, не то скрип.
— Меня в прокуратуру таскали!
— И правильно сделали.
— Почему… правильно?
— Потому что ты дура.
— Что? — не поверила своим ушам Эльга.
— Мужика арканят не приворотами, а долларами, автомобилями, загородными виллами и яхтами. Ясно?
Эльга не знала, отвечать ли на эту сентенцию, и вообще говорить ли после «дуры». Вырвалось само:
— Где же все это взять?
— У вас в институте.
— Не поняла…
— В сейфе лаборатории лежат десять капсул с осмием.
— И что?
— Возьми и неси мне.
— А вы?
— Одномоментно отвалю тебе сумму на «мерседес». Как?
Ацетон брел по кладбищу в настроении, которое бывало только после вытрезвителя. Коляна Большого забрали в ментовку. Неужели имел отношение к умерщвлению младенца? Что вряд ли, поскольку в зверстве не замечен. Хотя в жизни случаются фантики цветастые…
Был у Ацетона дружбан, парень как парень. И вдруг ночью является в сапогах и в белом платье их мохеровых кружев— синим, то есть голубым оказался. Пришлось кусок мохеровых кружев ему в глотку запихнуть.
Ацетону сейчас как никогда и как всегда требовалась жидкость. Хотя бы ацетон.
Он пробирался вдоль северной стороны, зорко всматриваясь во все посторонние предметы, особенно в стеклянные.
Ага, мать их в досочку, голубчики теперь здесь. Видимо, спугнутые его блеянием, они перебрались в другой конец старинной части кладбища. Сидели на ветхой скамейке, прикрытые кустом бузины. Ацетон видел их спины, это были они, трахалыцики. В мужике не ошибешься: всегда в костюме, подтянут, говор ровный и спокойный. Видать, начальник из почтового ящика, которых рядом с кладбищем больше, чем ларьков. Его бабу он ни в лицо, ни по фигуре не узнал бы — если только по взвинченному голосу, которым она глушила слова мужика.
Сидят и не обжимаются — чего? Ацетону захотелось услышать, о чем может беседовать парочка, коли не заняты прямым делом. Он вполз в бузину, примостив лысую голову к позеленевшему каменному облику. Слышимость — как лежишь под телевизором.
Голосом нечистым, смешанным из хрипотцы и обидчивости, вроде ерша из пива с водкой, женщина спросила:
— Виталий, знаешь, какие есть яхты?
— Разные.
— Хорошие яхты. Сильнейший мотор, в море полное самообеспечение на шесть месяцев, мраморная ванна, все позолочено, субтропический садик, катер на борту, вертолет…
— Где же такие яхты?
— Стоимостью в четыре миллиона долларов.
Ацетон навострил уши: у кого такая яхта? У этой бабы?
— К чему все это говоришь?
— Виталий, прекрасно знаешь, к чему.
— У меня нет четырех миллионов долларов.
— И не будет, — хрипловато-обидчивым голосом подтвердила женщина, да еще злорадствуя.
— Тогда повторяю: к чему разговор?
— Пока не будет.
— А когда будет?
— Когда послушаешься меня.
Ацетон чуть было не высунулся из-за своего зеленого обломка: где это есть четыре миллиона?
— Виталий, я устрою тебя в российско-американскую фирму.
— Так меня там и ждут.
— Тебя? — изумилась женщина. — Господи, у тебя идей не на одну Нобелевскую премию. Ты ведь почти закончил работу об использовании электропроводки для всех видов коммуникаций… Я и то поняла: телевизор, телефон, радиола — все на одном проводе без всяких антенн. Ты помог биологам записать звуки каких-то протеинов… А тебя ценят? Кабинета приличного не дали. Крысы съели блок памяти компьютера. А там зарубежные командировки.
