Звонил телефон. Теперь она боялась его настойчивого зова — даже днем. Трубку пришлось взять, потому что мог звонить Виталий. Голос подруги, как всегда энергичный, походил на газированную воду, кипевшую в стакане:
— Иринушка, как здоровье?
— Спасибо, все в порядке. Только ты одна и заботишься.
— Ну-ну, Виталий муж чуткий.
— Люда, не волнуйся из-за меня.
— После того случая ты у меня из головы не выходишь. А тут еще всякие слухи. В булочной услышала, в парикмахерской говорят, соседка рассказала…
— Какие слухи?
— Ерунда, а до тебя дойдет, ты же сразу за сердце схватишься. Решила предупредить, чтобы ты пропустила их мимо ушей.
— Да какие слухи-то?
— Женщина заплатила колдунье большие деньги, чтобы та вызвала дух умершего мужа. Дух появился. А колдунья то ли заболела, то ли забыла свои рецепты, но вернуть дух обратно в загробный мир не может. Он и остался на земле.
— У жены?
— Говорят, ходит ночью по квартирам, женщин пугает. Иринушка, услышишь эту глупость — внимания не обращай. Пока, на работу бегу.
Ирина Владимировна положила трубку. Людмила всегда бежала, всегда спешила и всегда было непонятно, где она работает. Пять часов вечера — какая работа? Ирина Владимировна хотела улыбнуться, но стояла перед зеркалом и вовремя сдержалась: вышла бы не улыбка, а гримаса. Все-таки почему улыбка? Надо засмеяться, посмеяться над собой: давно ли тоже была энергична и беззаботна не хуже Людки. Время все съело. Точнее, болезнь.
Ирина Владимировна заметила, что радостная и положительная информация ее теперь не задевает, проносясь сквозь тело как элементарная частица. Вот мрачное, опасное, худое… Даже глупое — было бы почернее. Людмила предостерегла от какой-то дури, а она, дурь, давно осела в душе, липко, вроде горьковатой кофейной гущи на дне чашки.
В семь часов Ирина Владимировна вспомнила, что Виталий ночевать дома не будет. Не заходя домой, с дипломатом в руке — на вокзал, на московский поезд. Странные командировки: вечером уедет и завтра вечером вернется. И так раза два в месяц.
В груди заныло, потом заболело. Сердечная боль растекалась по ребрам и левой руке. Не сильно, можно обойтись корвалолом. Ирина Владимировна знала исток этой боли: Людмилина информация о ходячем духе соединилась с мыслью о ночном отсутствии мужа. Неосознанный страх, ставший вдруг осознанным. Но если осознала, то страх обязан улетучиться, как дымок под ветром?
Вечер она спланировала так, чтобы загрузить голову, а не руки. Беседовала по телефону с политизированной соседкой, умевшей своим накалом вытеснить у человека любые мысли; посмотрела по телевизору старую комедию, бездумную и добрую; написала письмо дочке, тщательно маскируя свое нездоровье; уже в постели почитала газеты. Приняв полтаблетки снотворного, уснула.
Проснулась ни с того ни с сего — два часа ночи. Половинки таблетки до утра не хватило. Ирина Владимировна включила ночник. От неловкого движения в грудь опять вклинилась остренькая боль, перебившая дыхание. Пришлось подняться и съесть таблетку атенолола.
Днем о смерти не думалось. А ночью…
Она согласна умереть, но почему именно она? Согласна умереть, но как же без нее Виталий? Согласна умереть, поскольку умирают все, но с одним условием — не теперь, не сейчас…
Телефонный звонок раскатился в полутьме комнаты. Ирина Владимировна не испугалась — Виталий. Но, подбежав к аппарату, замерла: два часа ночи, Виталий сейчас в поезде… Рука не подчинилась ее воли и трубку сняла. Охрипшим голосом Ирина Владимировна сказала:
— Да?
— Иринушка…
Полузабытый знакомый голос был слаб и далеко. Она задрожала так, что трубка могла заклацать о зубы полуоткрытого рта. Не хватало воздуха и не держали ноги.
— Иринушка, почему меня боишься?
— Виктор, ты же давно умер…
— Мой дух жив.
— И он бродит по городу?
— Иринушка, я прихожу только к тебе.
— Виктор, дверь больше не открою.
В телефонной вязкой тишине что-то легонько треснуло. Что-то легонько прошуршало. Что-то скрипнуло… Все, разговор окончен. Но из вязкой тишины донеслось:
— Иринушка, открой окно.
— И окно не открою.
— Хотя подойди к стеклу и глянь…
Она бросила трубку. И смотрела на нее: казалось, что трубка, заряженная дрожью руки, продолжала вздрагивать и на аппарате. Ирина Владимировна включила верхний свет. Чего она боится? Квартира на третьем этаже.
Подойдя к окну, она отдернула занавеску и хотела глянуть вниз на цветочный газон и детскую площадку…
За окном, почти прижавшись к стеклу губами, улыбался Виктор: молодой, прежний, не тронутый временем…
Ее ударили под левую лопатку. Не он, не Виктор — сзади. Боль перешла на грудь, словно тело пропитывалось ею. Если дойдет до головы…
Ирина Владимировна легла на подоконник и медленно осела на пол.
В девять часов Рябинин вошел в свой кабинетик и выполнил, как говорится, первое следственное действие: врубил кофеварку.
Потом придвинул телефон. Завлаб вызван на десять часов, но пусть приезжает сейчас, поскольку допрос предстоял длительный. Следователь хотел было набрать номер лаборатории. Телефон опередил, зазвонив со свежей утренней силой. Таким же свежим был и голос Леденцова:
