Аида упорно молчала, она уже пожалела, что пришла сюда. Надо было позвонить и вежливо отказаться. Нет ничего хуже, когда при тебе ссорятся супруги, и тем более любовники.
На балконе установили специальный стол и водрузили на него огромный самовар. Кухарка бросала на бывшую пленницу уничтожающие взгляды.
Все суетились вокруг предстоящего чаепития, а она, будто пригвожденная к креслу, оставалась сидеть в гостиной. Ее уже не смущали ни убийственные взгляды кухарки, ни сарказм поднадоевших друг другу любовников. Аида почувствовала опасность. Это всегда приходило внезапно, как запах серы от нечистого. Она бы обязательно обратилась к врачу, если бы хоть раз ошиблась.
— Ты так и будешь здесь сидеть? — обратился к ней Май-ринг. — Наверху уже все накрыто.
Кроме них в гостиной никого не было, и она бы могла признаться Марку в своих опасениях, но побоялась выглядеть смешной. Сомнамбулой поднялась из кресла и последовала за ним.
— Я нахожу затею довольно опасной, — высказалась она уже на балконе.
— Чего ты больше боишься: сквозняка или папарации? — пытался острить Майринг, но она видела, что ему тоже немного не по себе.
Аида наотрез отказалась сесть лицом к Невскому, как предложила ей хозяйка, и устроилась за самоваром, лицом к реке.
Они приступили к трапезе, обменявшись собственными прогнозами погоды в Петербурге на конец сентября.
— А где вы будете справлять Миллениум? — с умным видом поинтересовалась Софья.
— До него надо дожить, — со всей присущей ей серьезностью ответила Аида. — До наступления нового тысячелетия еще целых пятнадцать месяцев.
— О! Вы относитесь к разряду скептиков! Мы с Марком отметим Миллениум через три месяца. Правда, Марк? А вы ждите еще пятнадцать…
— Она права, — принял он сторону Аиды. — И все эти рекламные фишки рассчитаны на дураков и невеж.
— Вы слышали, Инга? Он назвал меня дурой и невежей! — Соня презрительно улыбнулась.
— Прекратите ругаться при мне, а то я сейчас уйду! — Больше всего ей хотелось сделать именно это. — Как два старых еврея, право.
— Откуда ты знаешь про старых евреев? — невесело засмеялся Марк.
— Я как-то целый год прожила в еврейской семье.
— Ты никогда не рассказывала. А мне это очень интересно!
— Да что рассказывать, — неожиданно смутилась Аида. — Это было в Оренбурге, семь лет назад. Меня подобрала на улице пожилая еврейская чета.
— Как подобрала? — удивилась Соня.
— Мне нечего было есть и некуда было пойти погреться, а мороз стоял около тридцати градусов. И я решила замерзнуть. Просто взять и замерзнуть. Села в сугроб и закрыла глаза. И все. Очнулась в комнате, натопленной так, что сказала себе: «Вот я и в аду!». Дом у старичков был деревянный, с русской печью. Я лежала под ватным одеялом, абсолютно голая, а по телу растекался жар. У меня поднялась температура. Зато по иронии судьбы я ничего себе не отморозила.
Старичков звали Самуил Яковлевич и Дина Яковлевна, будто брат и сестра, они и внешне были очень похожи, и фамилии носили почти одинаковые Ростоцкий и Стоцкая. Они родились в маленьком местечке на Украине, и в детстве их даже путали, потому что Дину родители часто стригли наголо, боялись тифа. Поженили их совсем молодыми, в шестнадцать лет. По местечковым понятиям это уже считался поздний брак.
Во время войны они чудом спаслись и успели эвакуироваться на Урал с грудным младенцем. А после войны решили жить в Оренбурге, потому что возвращаться было некуда. Из родственников тоже никого не осталось.
Я полюбила этих милых старичков и, наверно, поэтому так долго у них прожила. Между собой они общались на идише и были поражены, когда я через три дня заговорила на их родном языке. Для меня это было делом пустячным, я ведь уже владела немецким. Трех дней вполне хватило, чтобы уловить некоторые отличия и жаргонизмы. Они приняли меня за еврейку и не желали слышать никаких возражений. Тогда-то я и поняла, что могу спокойно выдавать себя за представительницу другой национальности, и люди верят всему, что подано со знанием дела.
Я им наплела с три короба про моих родителей, получилась слезомойная история в духе латиноамериканских сериалов, и они не заявили обо мне в милицию, а соседям сказали, что правнучка приехала погостить. Сын у них рано умер, а внук эмигрировал в Израиль со своей семьей. Звал стариков, но они не трогались с места, потому что пуще всего боялись помереть в дороге. Им на самом деле оставалось немного. И мне даже, кажется, что я чуть-чуть продлила отведенное им Богом время. Потому что в заботах обо мне они были по-настоящему счастливы. Никогда в своей жизни я не получала столько любви и тепла. Никто из моих родных, ни отец, ни мать, ни Патимат, ни даже бабушка понятия не имели, что значит любить ребенка. Мне стукнуло четырнадцать лет, а им было под семьдесят, но я с ними была на равных.
До сих пор не могу поверить, что это был не сон, ни какая-то детская сказка, придуманная Родькой на ходу. Самуил Яковлевич учил меня ивриту, и по субботам мы с ним читали главы из Торы и Талмуда. Он сетовал на то, что я не мальчик, потому что с такими способностями могла бы стать раввином.
