— Там, конечно, подводная жизнь не то что здесь: разнообразные акулы, скаты, мурены — они как будто кишат вокруг тебя. Мурены подпускали к себе близко, их только надо было выманивать из-под камней, подсовывая под самый нос надетое на пику мясо. И небольших коралловых акул легко было снимать, но все это не так интересно. Хотелось чего-то необычного. Несколько раз мимо нас проплывали две большие акулы-лисы, но они держались очень отдаленно. Одна была большая, а другая немного поменьше. Они скашивали на нас свой мерзкий холодный взгляд, но чувствовалось, что они нас боятся. Я попросила Бамуку достать из лодки большой кусок говядины, который я прихватила с собой. Акулы, увидев мясо, проявили к нему интерес и уже не исчезали из поля зрения. Негр слишком торопился, когда закреплял в кораллах говяжий кусок, и не запихнул его как следует в расщелину между ветвистыми кустами. Мы спрятались за выступом рифа, и тут же большая акула, сделав несколько челночных движений, приблизилась к куску с широко раскрытой пастью. Она вцепилась в его верхний край и, замотав по-кошачьи головой, отхватила себе добрую четверть. Мясо выскочило из расщелины и, медленно планируя вниз, упало на дно. Я успела все это заснять на кинопленку. Акула, та, что была поменьше, устремилась за мясом вниз. Я сделала знак Бамуке, что необходимо опуститься ниже, чтобы сфотографировать вторую акулу. Он нерешительно последовал за мной. У каждого из нас было по пике. Нам удалось отогнать этим оружием акулу. Бамуку стал подниматься с мясом к коралловым уступам, а я продолжала снимать, но за работой мы ни на секунду не выпускали из поля зрения акул, попробовавших крови. Большая акула, по-видимому, была самкой. Делая челночные движения параллельно скалам, она все ближе приближалась к Бамуке, словно боялась, что он исчезнет с этим мясом, добравшись до поверхности воды. Но все-таки она была осторожна, быстро уходила в сторону, пугаясь его устрашающих резких движений руки, в которой была пика. Я перестала их бояться. Бамуку, кажется, осмелел и вроде бы даже увлекся дрессировкой подводных хищников. Но, когда он запихивал кусок в расщелину, рука его неудачно сорвалась и попала на острые кораллы. Из раны хлынула кровь. И тут начался какой-то кошмар. Его выпады пикой уже не помогали. Акула вдруг настолько осмелела, что даже после того, как Бамуку ранил ее, не отступила. Напротив, она тут же атаковала его, отбросив ударом хвоста на кораллы. После этого крови появилось еще больше.
Все это случилось в считанные секунды. Когда я подскочила на помощь, Бамуку совершенно безвольно висел в мутной от крови воде. Я ударила в бок акулы своим копьем, но оно только скользнуло по коже. Кинокамера сорвалась в этот момент с моей руки, что на некоторое время отвлекло акулу. Короче, Бамуку едва не кончился. Мне чудом удалось втиснуть его в проход между кораллами. — Лиза вздохнула и вдруг, будто ничего не случилось, добавила спокойно и даже с какой-то легкостью в голосе: — Надо будет достать кинокамеру. Она, вероятно, осталась там, на уступе, если только не соскользнула в бездну.
Я смотрел на спутницу широко раскрытыми глазами.
— Лиза, ты неисправима.
На жареного марлина мы не поехали, попросили присланного за нами лодочника отвезти нас в деревню Бамуки. У негра был жар. Вокруг него толпились испуганные дети и несчастная жена. Мне пришлось съездить за доктором англичанином, с которым я познакомился, когда мы неделю назад рыбачили рядом на длинном причале поселка. У меня был номер его телефона в отеле, расположенном на другом конце острова.
Доктор Спок, несмотря на свою худобу, постоянно потел. Осмотрев рану Бамуки, он вытер носовым платком взмокшую лысину и некрасивый длинный нос, сказал, что рана не такая опасная, сухожилия не повреждены и нога, когда рана заживет, будет двигаться нормально. Он дал негру какую-то мазь, а чернокожей хозяйке, чтобы ее успокоить, — несколько долларов. Та низко кланялась в ноги щедрому человеку, прижимая к груди деньги.
Лиза, с согласия хозяйки хижины, осталась дежурить возле раненого негра. Мы с доктором отправились пешком к нему в гостиницу, он попросил составить ему компанию в бридж. Вообще это был веселый добродушный человек, несколько безответственно относящийся к жизни, и потому в свои сорок пять лет он был все еще холост. Получив от предков приличное наследство, он позволял себе многое из того, что недоступно другим. Кстати сказать, баловался доктор наркотиками. Говорил, что это так, несерьезно. Прямо за игрой он нюхал опиум через свернутую в трубочку карту и даже предлагал попробовать мне, но я вежливо отказывался.
Возвращаясь к себе в бунгало, я завернул на огонек к ребятам, которые, как оказалось, очень обиделись за то, что мы не приехали на жареного марлина.
— Вы корешков променяли на какого-то негра, — сказал мне обиженно Димон. — Что тут, негров мало? Мы вон для вас целый ансамбль аборигенов на пикник заказали. Там такие пляски у костра были!
Но Сергей заступился за нас:
— Ладно, не напирай, сострадание — характерная черта русских писателей.
