Не засек и Леденцов. Белого пятна он не видел, но фигура казалась какой-то смазанной, как на недопроявленной пленке. Психологи утверждают, что впечатление о человеке на пятьдесят пять процентов складывается от того, как он выглядит, на тридцать восемь процентов — как говорит, и на семь процентов — что говорит. О выхватившем сумку не известно ни одного процента. Майор спросил:
— Евгения Маратовна, вы что-нибудь предполагаете?
— Предполагаю: это ваш человек.
— Вы нас путаете с карманниками, — усмехнулся Леденцов, протягивая ей карточку.
— Что это?
— Мой служебный телефон.
— Зачем он мне?
— Не зарекайтесь. И спасибо за кофе: очень натурально-ароматный.
— Приходите, еще угощу, — вежливо отозвалась она…
В машине майор эпизод продумал: выходило, что наркотик подложили, но потом, по каким-то соображениям, его изъяли. Что же помешало?
Директор школы смотрел на завуча и думал, что ее маленькие светло-прозрачные глазки похожи на те две пуговички, которые пришивают плюшевым мишкам. В отличие от плюшевых, ее глазки поблескивали живой энергией. Он знал, что завуч как бы накаляется вместе с общественным настроением;
— Геннадий Федорович, я хотя и ребенком, но побывала в блокаде. Я отморозила одну ногу. На Урале я попала в зону атомного взрыва. Аптека на углу принадлежала моему деду, и я могу стать ее собственницей…
— Фрейлиной при дворе не были? — не выдержал он. — Что вы от меня хотите?
— Не понимаю вас… То вы демократ, то вы деспот. Намереваетесь отчислить Леру Волшебнинову…
— Дорогая коллега, школы делятся на платные, бесплатные, элитарные, гуманитарные, с уклоном и так далее. Но в них, в школах, надо учиться.
— Мальчишки в туалете пьют пиво. Вы же молчите?
— С государством мне не справиться. Оно по телевизору призывает население начинать день с бутылочки пива.
Завуч стояла и от этого казалась еще шире и массивнее. Внушительность ей придавала и грудь, которая, казалось, стекает от подбородка к животу. Директор поправил очки, поставив стекла с таким наклоном, чтобы они завуча уменьшили.
— Геннадий Федорович, нашу школу отремонтировал отец Леры.
— Отсюда не вытекает, что она вместо занятий может пить на уроке ликер.
— Геннадий Федорович, у Леры личный автомобиль. За городом коттедж. У отца крупнейшая фирма. У Леры жених в Америке и мобильник в кармане…
— Вы забыли про нравственность, — перебил он.
— Вам ли говорить о нравственности!
Директор покраснел. Завуч смотрела на него, как на наконец-то пойманного и уличенного, хотя краснел он в последние дни неоднократно. Ему показалось, что завуч наступательно подалась вперед; по крайней мере, ее рыхлый бюст потек в его сторону. Но отвлекла возня. В приоткрывшуюся дверь заглянуло многоголовое чудовище: директор не сразу понял, что это трое школьников налегли друг на друга. Головы заговорили:
— Геннадий Федорович, прикол! — сказала первая.
— Что?
— В вашей машине клево! — сообщила вторая голова.
— Скажите по-русски…
— Там выдают крутую пенку, — по-русски объяснила третья голова.
Директор сорвался с места и побежал во двор. Несмотря на массивность тела и текучую грудь, завуч не отставала.
Геннадий Федорович взялся за ручку дверцы, которая оказалась незапертой. Он рванул ее…
Из «Москвича» вывалилась женщина и чуть было не ткнулась лицом в утоптанную землю. Взмахнув руками, она выпрямилась. Серое пожилое лицо перекошено — видимо, улыбкой. К влажным щекам прилипли седые пряди, тонкие, как лохматые нитки. Приоткрытый рот походил на круглую темную ямку. Кофта, вымазанная не то вареньем, не то кашей, не имела цвета. Из машины, а может, и от этой бомжихи, садануло алкоголем, застойным, кисло-бочковым.
— Кто вы? — спросил директор.
— Гена, спасибо за все, — хрипнула женщина и пошла.
— Надо ее задержать, — растерянно предложил директор.
— Ваша знакомая, вы и задерживайте, — отрезала завуч, направляясь в школу.
Геннадий Федорович проветрил салон, выключил приемник, выбросил пустые бутылки и вернулся в свой кабинет. Надо было задержать… И вести пьяную бомжиху в школу, на глазах всех учеников? Впрочем, была переменка, и нетрезвую бабу уже видел весь двор. Неужели эта грязная атака предпринята лишь потому, что он взялся за какие-то реформы?
Директор провел рукой по зажмуренным глазам: что их затуманило? Мечта детства — делать из ребят свободных и интересных людей. Ушинский, Песталоцци, Макаренко, Сухомлинский… Пятнадцать блокнотов с мыслями о воспитании…
Звонил телефон. Он снял трубку, стараясь заглушить предчувствие:
— Директор слушает.
— Это председатель родительского комитета. Геннадий Федорович, разумеется, вы понимаете ситуацию?
— Какую?
— Ах, не понимаете? Презервативы, девицы, пьяные бабы! Думаю оставаться на должности директора вам нельзя.
— Хорошо, я сегодня же уволюсь.
Евгения Маратовна приняла вечерний душ, выпила стакан апельсинового сока и села за письменный стол. Ужинать будет вместе с мужем: ее беспокоило, что они видятся все реже и реже — в сущности, по ночам. Вот и сегодня у него не то симпозиум, не то саммит.
