Миссис Орвин была невелика ростом и весьма дородна, с круглым одутловатым лицом и узенькими глазками.
— Арчи Гудвин, — представился я. — Здешний служащий.
И умолк, не зная, что еще сказать. На мое счастье, в разговор встрял один из ее спутников.
— Моя сестра? — угрожающе спросил он.
Итак, речь идет о брате и сестре. На мой взгляд, братом он был неплохим. Постарше меня, но ненамного. Рослый, поджарый, с тяжелым подбородком и проницательными серыми глазами.
— Моя сестра? — повторил он.
— Наверное. Вы…
— Полковник Перси Браун.
Я снова повернулся к миссис Орвин.
— Мисс Браун просила передать вам, что ушла домой. Я угостил ее выпивкой, и это, похоже, помогло, но все-таки ей неможется, и она решила уйти. Велела извиниться за нее.
— Но она совершенно здорова! — вскричал полковник. Мои слова почему-то обидели его.
— Как она себя чувствует? — спросила миссис Орвин.
— Следовало налить ей втрое больше, — подал голос второй мужчина. — Или отдать всю бутылку.
Судя по его тону и выражению лица, он не считал нужным беседовать с прислугой, то есть со мной. Он был много моложе Брауна и очень похож на миссис Орвин. Вероятно, родственник.
Она тотчас подтвердила это, сказав:
— Прикуси язык, Юджин! А вам, полковник, пожалуй, стоило бы сходить и узнать, что с ней.
— Едва ли в этом есть нужда, — с преувеличенно мужественной улыбкой ответил полковник. — Уверяю вас, Мими.
— С ней все хорошо, — подтвердил я и пошел прочь, думая о том, что в языке уйма слов, значение которых требует уточнения. Назвать эту грузную матрону с узенькими глазками Мими было по меньшей мере оригинально.
Я бродил среди гостей и был живым воплощением любезности. Я полностью полагался на чутье, поскольку у меня не было специального счетчика, сигналящего при соприкосновении с убийцей. А ведь изобличение убийцы Дорис Хаттен было бы достойно отображения в моем блокноте!
Синтия Браун не называла фамилии убитой, но мне было достаточно имени. Когда произошло убийство, а было это месяцев пять назад, в начале октября, газеты, по своему обыкновению, подняли большой шум. Дорис Хаттен была задушена ее собственным белым шелковым шейным платком с узором в виде текста Декларации независимости. Место преступления — уютная квартира на пятом этаже дома на одной из западных семидесятых улиц. Платок, которым убийца стянул ей шею, был завязан узлом на затылке. В радиусе мили не нашлось ни одного подозреваемого, и сержант Перли Стеббинс из отдела по расследованию убийств признался мне, что его ведомство вряд ли когда-нибудь выяснит, кто оплачивал квартиру убитой.
Я настроился на самый подозрительный лад и продолжал бродить по оранжерее. Некоторые мои подозрения оказались чересчур нелепыми, что выяснилось в ходе беседы с пробудившим их человеком, когда я хорошенько пригляделся к нему. На это понадобилось много времени, но я не сомневался, что, если Синтия была со мной откровенна, скоро мы будем знать все подробности дела. Проклятый холодок в позвоночнике по-прежнему давал о себе знать.
Пробило пять, пошел шестой час, и толпа гостей поредела. В половине шестого оставшиеся, наконец, уразумели, что их время кончилось, и потянулись к лестнице. Я все еще был в оранжерее и вдруг заметил, что остался один, если не считать какого-то господина, поглощенного изучением горшка с довианами, который стоял на северном стеллаже. Господин меня не интересовал, я уже оценил его и вычеркнул из списка подозреваемых: он явно не тянул на убийцу. Но, когда я посмотрел в его сторону, он вдруг резко нагнулся и взял горшок с цветками в руки. Мышцы у меня на спине напряглись. Это был чистой воды рефлекс, но я уже осознал, чем он вызван. Большие пальцы незнакомца очень характерно сошлись на горловине горшка. Даже при полном пренебрежении к чужому имуществу не следует браться за пятидюймовый горшочек так, словно собираешься вытрясти из него душу.
Я с опаской приблизился к гостю. Он держал цветочный горшок в нескольких дюймах от своих глаз.
— Прекрасный цветок, — с лучезарной улыбкой проговорил я.
Незнакомец кивнул и наклонился, чтобы поставить горшок на место, но продолжал крепко держать его. Я огляделся. Похоже, в оранжерее остались только Ниро Вулф и горстка гостей, в том числе миссис Орвин с ее спутниками и Билл Макнаб, издатель «Газетт».
Когда я вновь повернулся к незнакомцу, он выпрямился и, не удостоив меня ни единым словом, зашагал к выходу.
Я последовал за ним вниз по лестнице, едва не наступая ему на пятки. Наконец мы оказались в просторной прихожей, почти безлюдной, если не считать женщины в каракулевой шубе, уже готовой выйти на улицу, и Сола Пензера, который скучал у двери.
Разумеется, вешалки в гардеробе были свободны. Мой подопечный сразу увидел свое пальто и шагнул к нему, Я обогнал его, чтобы помочь одеться, но гость не обратил на меня внимания, даже не потрудился покачать головой. Я почувствовал себя уязвленным.
Он вышел из гардероба в прихожую. Я шел в шаге позади него. Когда он направился к двери, я сказал:
