— Девятнадцатая серия, — громко сказал Розовски, закончив свои сложные подсчеты. — Девятнадцатая серия демонстрировалась в тот день. Офра, девочка, — умильно взглянул он на секретаря, — ты же у нас большой знаток всей этой муры… то есть я хотел сказать, латиноамериканского киноискусства. Ты ведь смотрела «Дом разбитых сердец», правда?
— Не смотрела, а смотрю. — Офру ничуть не успокоил тот факт, что начальник говорит членораздельно.
— Вот! — обрадовался Натаниэль. — Вот ты нам и расскажешь, о чем говорилось в девятнадцатой серии. А мы с Сашей с удовольствием послушаем. Правда, Саша?
Маркин мысленно тут же согласился с диагнозом, выставленным Офрой, но, решив, что сумасшедшему лучше не перечить, утвердительно кивнул головой.
Офра считала точно так же и поэтому добросовестно попыталась вспомнить содержание не восемнадцатой и не двадцатой, а именно девятнадцатой серии. Причем не любого латиноамериканского сериала, а «Дома разбитых сердец». И конечно у нее ничего не получилось.
Натаниэль понял это.
— Ладно, — успокаивающе сказал он. — Ты посиди, повспоминай. А я пока съезжу кое-куда. По делам. — Он обошел письменный стол и остановился перед сидящим Маркиным. Тот с тяжелым вздохом вложил в руку начальника ключи от машины.
— Вы тут не бездельничайте, — строго заметил Розовски. — Ты, Офра, во-первых, постарайся вспомнить содержание девятнадцатой серии. Во-вторых, подготовь мне подробный отчет о своем визите к госпоже Юдит Хаскин. А ты, Алекс, просмотри наши дела последних двух месяцев, нет ли у нас неподчищенных хвостов.
Закрывая за собой дверь, он услышал, как Офра спросила у Маркина тревожным шепотом:
— А его можно пускать за руль в таком состоянии?
Всякий раз, посещая Кфар-Барух (а это неоднократно случалось и раньше), Натаниэль испытывал легкое чувство неловкости. Как уже говорилось, больше половины здешних обитателей составляли новые репатрианты из СНГ, среди которых хватало бывших клиентов его агентства. Так что многие здесь знали его в лицо и приветливо здоровались.
К слову, единственным периодом, когда сомнительная внешность Натаниэля принесла определенную пользу, был период создания частного сыскного бюро. Перебитый нос, шрам через всю щеку (конечно же, отметины, полученные в бескомпромиссных схватках с нарушителями закона) вкупе с кольтом, приобретенным, что греха таить, специально для восторженных взглядов будущих потенциальных заказчиков, вызывали у последних неодолимое желание воспользоваться услугами детектива («Подумайте, частный детектив! Как Шерлок Холмс!»), его аналитическим умом, молниеносной реакцией и тяжелыми кулаками.
Увы, именно третье из перечисленных качеств имело явное предпочтение в среде бывших граждан распавшегося Союза — контингенте, с которым собирался работать Розовски. Натаниэля регулярно — особенно вначале — приглашали разбираться с обидчиками. В какой-то момент у него начало складываться впечатление, что его воспринимают так, как когда-то в детстве его сверстники, сами не мастаки подраться, знакомого хулигана-переростка. Его приводили во двор, чтобы добиться уважения.
Натаниэль покорно разбирался с крикливыми соседями, ругался с хамоватыми домовладельцами и прочими. Пока, наконец, не решил, что с него хватит. Тогда же, в короткий начальный период он сделал вывод о том, что эмиграция — называйся она репатриацией на историческую родину, воссоединением с родными или еще как-то — по сути, ввергала вполне взрослых и сформировавшихся людей в состояние инфантилизма. Они становились ребячливыми, по-детски обидчивыми, к ним возвращались подростковые комплексы и младенческие страхи.
Собственно говоря, многие правонарушения и преступления, даже тяжкие и жестокие, с которыми Розовски имел дело в течение последних десяти лет. носили странный оттенок детскости.
И таким же детским было искреннее удивление просителей, когда они узнавали, что услуги частного детектива — платные. «Как же так? — читалось в их округлявшихся глазах. — Мы же к тебе за помощью, как к старшему товарищу, заступнику и герою, а ты — пятьсот шекелей, тысячу шекелей… Это нечестно!»
Поведение самого Натаниэля тоже подпадало под определение «впадает в детство». Особенно в самом начале его новой карьеры. Он до сих пор краснел, вспоминая тот киношно-литературный образ крутого детектива, который старательно культивировал перед первыми клиентами открывшегося частного детективного бюро «Натаниэль». Словно он, сбросив полицейскую форму, вдруг погрузился в мир любимых литературных героев далекой юности — Шерлока Холмса, комиссара Мегрэ и прочих героев занимательных сказок. Вслух он глубокомысленно оправдывал это необходимостью соответствовать тому романтическому образу частного детектива, каковой сложился у большинства советских людей под влиянием книжек и фильмов. Но в глубине души прекрасно отдавал себе отчет в том, что поддался жгучему и совсем не взрослому желанию поиграть…
