— Нет, всего лишь содрана кожа, и даже кость не задета.
— Ножевое, пулевое?
— Никаких других ран, если не считать повреждения хрящей носа. Но от этого не умирают.
— Значит, сердце. Когда выбросили из машины, оно не выдержало.
— Из машины выбросили уже труп.
— Отчего же он умер?
— Боря, он утонул.
Моя первая мысль — а она всегда дурная — была: Зятьков схватил двадцать тысяч долларов и пошел купаться. С женщиной. И утонул. В заливе, в реке, в пригородном озере. Вернее, его утопили, деньги взяли и труп выбросили на дорогу. Якобы сбила машина. Вторая мысль, уже здравая, пошла по пути криминалистики:
— Если утонул… Надо исследовать воду в легких и желудке.
— Сделали, лейтенант: вода водопроводная.
— Утопили в ванной?
— Не знаю. Его вызвала женщина, а если женщина, то что?
— Что?
— Ищи ядохимикаты: в крови Зятькова обнаружено снотворное.
С Рябининым мне пришлось работать почти два десятка лет. И мне всегда казалось, что он знает больше, чем говорит; вернее, знает то, чего мне никогда не понять.
Ищите женщину… Не знаю, как оно там во Франции, но у нас найти женщину оказалось сложнее, чем доллар на панели.
Сперва я прошелся по верхушкам. Любовницы у Зятькова не обнаружил, родственниц он не имел, с женщинами не дружил… Работал в сугубо мужском коллективе: даже диспетчером у них сидел парнишка.
Взялся я за знакомых — случайных и мимолетных. Перебрал всех женщин, с какими сталкивался погибший: соседок по коммунальной квартире, жилиц по дому, плановичек и бухгалтерш, девиц с раздачи в столовой… Подруга жены, жена друга… Старые знакомые, уже отодвинутые временем… Информации — ноль.
У меня сложилось впечатление, что Зятьков вообще был женоненавистником.
А если попробовать логикой? Известно, хотя бы из детективов, что труп преступник старается спрятать: в землю, в лес, в озеро, в цемент… Чем дольше его не найдут, тем больше надежды, что дело зависнет в «глухари». Убийца Зятькова прятать труп не стал. Видимо, было некуда или не под силу. Скорее всего, это женщина — они и детективы не читают. Тогда бы знала, что отличить задавленного автомобилем от утонувшего — для следствия дело плевое. Логика выводила на женщину. Но и без логики известно, что Зятькова вызвала женщина.
А современный детектив или, вернее, триллер ничему научить не может, потому что гонит выдумку пустую, как пьяный лепет. Прочел детектив «Наслаждение смертью». Интересно, Зятьков насладился? В этой повести множество перлов, блескучих, как мелко битые бутылки. Скажем, автор утверждает про киллеров, что они убивают, почувствовав вкус крови. Да киллер крови и не видит — всадит пули и смывается. Киллера не вкус крови влечет, а вид доллара.
К Рябинину я заскакивал почти ежедневно. Он только что кончил разговор с Зятьковой и попросил ее подождать в коридоре. Мне он сказал:
— Бедная женщина: теперь ни квартиры, ни кормильца.
— Может быть, найдем.
— Вряд ли.
— Почему такой пессимизм, Сергей Георгиевич?
— Плохо соображаем. Вот я сказал, что Зятькова утопили… Ты сразу: в ванне. А одежда сухая!
— Раздели, — промямлил я.
— Раздели, утопили, одели и привезли на шоссе?
— Со снотворным, — вспомнил я.
— Так у него и тело сухое.
— Мною проверены все женщины, — попробовал, перевести я разговор на свою деятельность последних дней.
За стеклами очков следователя блестели глаза; нет, пожалуй, не глаза, а ирония блестела. Это почему же? Я добросовестно крошил собственные каблуки: для того чтобы узнать, есть ли у Зятькова знакомые женщины, обегал половину города.
— Боря, не может посторонняя женщина вызвать мужчину на свидание с двадцатью тысячами долларов.
— Может, — упрямо возразил я.
— Каким образом?
— По просьбе мужчины и сославшись на его имя.
— Зятьков назвал имя?
— Нет.
— По этому поводу я полдня допрашивал жену, но она не помнит.
К чему же ирония в мой адрес? Руководить всегда проще. Спросил я не обидчиво, но суховато:
— Что делать дольше?
— Проводи Зятькову домой.
— Я спрашиваю про оперативную работу.
— Ия про нее: у Зятькова осталась коробка с бумагами — покопайся.
Теперь я разглядел ее. Нет, не разглядел, ибо понял, что глаза, губы, нос вообще-то не имеют значения — имеет значение выражение лица. Заостренное выражение горя. Именно, заостренное. Или она похудела за эти дни?
— Анна Кимовна, была у мужа записная книжка?
— Нет, только эта коробка.
Я разбирал ее. Многолетние пыльные залежи. Пачка инструкций и паспортов на телевизор, холодильник, стиральную машину… Много пособий по автоделу — остались от проданной машины. Отвлекали частые вздохи хозяйки, почти бесшумно царапавшие душу.
— Анна Кимовна, жизнь продолжается. У вас дети…
— Я чего-то боюсь.
— Что может быть страшнее происшедшего?
— Беда не приходит одна.
— А счастье?
Письма из деревни, штук пятнадцать, от той бабушки, которая теперь жила здесь. Пачка открыток и телеграмм по случаю дней рождения и юбилеев. Почетные грамоты, полученные в гараже.
Зятькова вздохнула.
— Анна Кимовна, выгляньте в окно.
— Зачем?
— Поток машин и людей — вечный. Жизнь продолжается.
— Не для меня.
