Армейская папка: грамоты, письма однополчан, письма жены, фотографии… Вырезки из газет про гараж, про микрорайон и про озеленение. Брошюры по плотницкому делу. Журналы «Садоводство»… А женщина продолжала вздыхать:
— Анна Кимовна, безвыходных положений не бывает.
— Вот мое…
— Если задуматься, то в любом безвыходном положении отыщется несколько выходов.
Хорошо, что она не спросила, каких. Я углубился в самую объемистую папку — про бывшую дачу. Фотографии дома, яблонь, колодца… Кошка на окне. Зятьков колет дрова. Дочка на качелях. Бабушка кормит собаку. Брошюрка «Как пробурить скважину»…
Хозяйка, наблюдавшая за моей работой, опять вздохнула. И я подумал: не беда страшна, а состояние после.
— Анна Кимовна, видимо, муж был хорошим человеком?
— Зарплату до дому не мог донести.
— Пил, что ли? — удивился я.
— Давал в долг. Говорил, что давать в долг — удовольствие.
— А если не отдадут?
— Говорил, Бог с ними.
Мне попалась толстая тетрадка, испещренная цифрами. Столбики, по графам, по месяцам, по годам. Суммы мелкие и крупные. Перевод рублей в доллары. Видимо, давать деньги все-таки не такое уж большое удовольствие.
— Анна Кимовна, должников-то муж записывал?
— Это копёжка.
— Что за копёжка?
— Деньги на квартиру копили.
Дно коробки было устлано пожелтевшими бумажками. Я разгладил каждую. Квитанции, счета, уведомления, расписки…
И зарытая в них, скорее, забытая цветная фотография Зятькова. Я узнал его, хотя здесь он был жив и молод…
Узнал не по лицу, а по глазам, голубым, даже на фотографии полупрозрачным. Как у трупа они казались живыми, так и на фотографии не умерли. В них был смысл: то ли они укоряли, то ли просили? О чем?
Я поскорее сунул карточку в бумаги, словно она была под током. Коробку разобрал: лишь белел клочок бумаги, который остался, потому что лежал под фотографией. Я взял его ради полного завершения работы. Уголок листка школьной тетради, на котором карандашом крупно написано «Кира». И номер телефона.
— Анна Кимовна, чей почерк?
— Мужа.
— Кто такая Кира?
— Не знаю.
— Подумайте, вспомните…
— Нет, впервые слышу это имя.
Кроме женского имени и телефонного номера, маленький клочок чем-то еще привлекал мое внимание. Ага, свежестью. Среди пожелтевших и полежавших.
— Анна Кимовна, когда звонила женщина, муж что-нибудь записал?
— Не заметила. Он мог раньше черкнуть.
— Как же бумага так хорошо сохранилась и попала на дно коробки?
— Господи, да я перетряхиваю ее почти ежедневно. Все Толино кладу туда…
Человек предполагает, а Бог располагает. Я хочу сказать, что оперативник предполагает, а начальник РУВД располагает. Только я приехал, как клич-приказ: всем свободным сотрудникам ринуться на товарную станцию. Кто, зачем и как загнал в тупик цистерну с портвейном — неизвестно. И дело не в хищении — хотя в этом тоже, — а в том, что работа товарной станции была, мягко выражаясь, дестабилизирована. К бесхозной цистерне бежал народ с канистрами, бидонами, чайниками и бутылками.
Освободился я только к вечеру. Особых надежд на звонок не было, но проверить надо. Я набрал номер, женский голос, прочувственно-приятный, отозвался:
— Вас слушают…
— Кира? Извините, не знаю отчества…
— Ничего, я еще молода.
— Кира, нам необходимо встретиться.
— А кто вы?
Если она причастие к долларам, то оперуполномоченным лучше не называться — может сбежать. Или просто не пожелает вести беседу. Я замешкался — не припас версии. Она переспросила:
— Так кто же вы?
— Мужчина.
— Да неужели?
— Мужчина необычный: не брюнет, не шатен и не блондин.
— Лысый?
— Не угадали: я рыжий.
— Наверное, клоун?
— Если серьезно, то нам с вами надо поговорить.
— О чем же?
— Тема разговора вам очень понравится.
— Тогда приезжайте, — заинтригованно решила Кира.
Я прикинул. Семь часов вечера, женщина после работы, может быть, у нее семья… Не допрос, а разговор, скорее всего, краткий. Нас в кабинетике сидело двое: лейтенант Тюнин на весь вечер расположился с какой-то шумливой торговкой. Короче, я записал адрес и поехал.
Далековато, район блочных пятиэтажек. Дом оброс тополями и сиренью. Тихое местечко. Нужная однокомнатная квартира оказалась на первом этаже.
Дверь открыла молоденькая женщина лет двадцати пяти. Она провела меня в уютно обставленную комнату; впрочем, уютной ее делали ковры: один во весь пол, второй — во всю стену. И диван, и круглый стол посреди.
— Все-таки, как ваше отчество? — начал я разговор.
— А что случилось и кто вы такой?
— Оперуполномоченный уголовного розыска Леденцов.
Ее лицо прострелило какое-то незаметное движение вроде мгновенной судороги, я не сумел его истолковать, могло означать все что угодно: от причастности к убийству до элементарного удивления. Не каждый день опера посещают девиц. И я потянул время. Требовалась хоть какая-то о ней информация. Вернее, мне нужно было почувствовать ее.
— Одна здесь живете?
— Разумеется.
— Не замужем?
— Разумеется.
Разумеется, прическа «чероки», расписные джинсы, батник из хлопка в мужском стиле, двухцветные сапожки… Узкоглазое симпатичное лицо; узкоглазость может быть красивой, и пример тому Мэрилин Монро.
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь.
— Ну, я бы дал меньше.
