Он сбросил пыльник, затоптал огонь ногами. Сорвал с плеча автомат, поставил на предохранитель и, стиснув зубы, прижал теплые ладони Анфиски к накладке и рукоятке, а палец с фиолетовым маникюром (для кого, интересно, потратилась?) — к спусковому крючку, сдвинул флажок вниз и отпустил автомат. «Вот вам и версия, ребята! — обратился к старозыбковским Шерлокам Холмсам. — Извините, лучшей нет». Повернулся спиной к бедной Анфисе, сбросил рюкзак на пол и принялся расстегивать камуфляжный комбинезон…
На залитую солнцем площадь из парадного входа Путника» вышел молодой человек в темных очках и огляделся. «Роман» — не сомневался, что с рюкзаком на плече выглядит как командированный, только что. аккурат перед полуденным расчетным часом, выписавшийся из гостиницы. Площадь была пустынна, если не считать телеги с одиноким сгорбленным седоком. Телега пересекала ее в направлении «Гастронома»; битюг, с достоинством влекущий ее, напомнил «Роману» богатырского коня из старого фильма «Илья Муромец». «Роман» подумал, что старый богатырь просто не поместился бы, наверное, в крохотном гостиничном вестибюле, пожал плечами и, прижимаясь спиной к стене, чтобы не разглядел его крикун со второго этажа, продвинулся к углу «Путника», обогнул его и неторопливо зашагал к своей «Ниве».
Из Старозыбкова он решил выехать со стороны, противоположной спичечному комбинату, за городом свернуть на лесную дорогу, поставить настоящие номера и убрать в тайник багаж, а там уж выбираться на жлобельское шоссе.
— …И я благодарю всех избирателей, голосовавших за меня! И всех тех, кто хотел проголосовать за меня, своего кандидата, но не смог прийти из-за болезни или усталости! В последний раз благодарю и поздравляю всех! А теперь прошу к нашему скромному столу!
В ответ на довольно жидкие аплодисменты (избирательная кампания вымотала всех, как никогда) новоиспеченный депутат встряхнул светлыми волосами, причесанными на косой пробор, легко поклонился и направился к длинной, похожей на школьный пенал тачиле. Надо было перемещаться к следующему пункту питания, или, как сострил вчера его спичрайтер, на кормораздатчик. Слишком уж циничный интеллигенток, хамло длинноволосое, надо будет сменить. Водитель уже открыл перед ним дверцу, когда охранник, во главе кортежа учтиво таранящий зевак, репортеров и телеоператоров, замешкался, нелепо переступил ногами и начал падать. Раздался второй, уже более отчетливый хлопок, и за охранником обозначился плохо одетый мужчина с бледным, смутно знакомым лицом. Депутат прыгнул, проскочил в уже закрывающуюся под весом убитого водителя дверцу и, на лету развернувшись, шлепнулся на сиденье. Монитор компа глухо ахнул, но рука депутата, разминувшись с залетевшей в салон пулей, уже нажала на кнопку блокировки дверей. Пули теперь бесполезно стучали по бронированному стеклу, выли рикошеты, а в толпе вопили и визжали.
К стеклу прижалось лицо киллера, и в нем, искаженном гневом и страхом, проступили черты бывшего капитана полиции Савенко. Тот раскрывался, но слов было не разобрать.
— Так, говорите, вас уже выпустили из сумасшедшего дома? — пробормотал депутат. — А ведь мне никакая сволочь не доложила.
Стукнуло еще раз, лицо злодея распухло и исчезло, на месте его явилось красное пятно и медленно поползло вниз. Толпа охнула и заворчала. — Визг умолк.
Депутат выключил блокировку, открыл левую, свободную дверцу и выбрался из машины, на всякий случай растянув губы в улыбке. «Подлецы, всех выгоню, — стучало у него в голове. — И за что только плачу им такие деньги?»
Капля воды, готовая сорваться с крана, неестественно замерла. Но время, безусловно, продолжало течь. Марк наблюдал, как его мама неторопливо поправляла на себе одежду и как над ее головой постепенно образовывалось розовое облако.
— Ты должен выйти, — продолжала она какую-то мысль, — я не должна это говорить, потому что я — мать, но именно поэтому и говорю… Я даже не верю сама, что это говорю… Я теперь ни в чем не уверена. Но уверена, что ты должен выйти.
Розовая субстанция поднялась из ее тела и собралась в покачивающийся пузырь. Тени в прихожей стали мяте и теплее, сбалансировав композицию.
— Я, может быть, и заперла бы тебя здесь, огородив от всего в этом и других мирах… Я, может быть, этого больше всего бы хотела, но сейчас я как не в себе.
Розовый пузырь, оторвавшись от ее макушки, стал плавно подниматься и приближаться к потолку.
— Ты должен выйти…
Она бросила еще один взгляд на зеркало и посмотрела внимательно на свои туфли, как будто пыталась их запомнить. Розовый пузырь, нисколько не задерживаясь, прошел сквозь потолок. Тени стали резче. Дверь открылась, впустив звуки городской улицы, и снова закрылась за женщиной.
Композиция изменилась, и взгляд Марка автоматически выбрал более удачный ракурс прихожей. Неестественно замершая капля воды обостряла ощущение нереальности происходящего.
