— Прошу, — поручик после прочтения показал рукой, — пройдемте в допросную камеру.
Жуков последовал за помощником пристава подлинному коридору, поручик отворил железную скрипнувшую дверь.
— Подождите в камере, я сейчас доставлю Кондратьева.
Михаил прошел в открытую дверь. Камера была небольшой, четыре на четыре аршина, под потолком располагалось небольшое зарешеченное окно. Два стола, прикрученных к полу, один для делопроизводителя, который должен вести протокол, и второй — для самого допроса, по обе стороны которого стояли два стула — для следователя и допрашиваемого.
— Господин Жуков, — раздался голос дежурного, и на пороге застыл задержанный Кондратьев. Сразу же показалось, что камера стала вдвое меньше. Богатырская фигура заслонила собой дверь. Точно гласит народная мудрость: косая сажень в плечах.
— Прошу, — Михаил указал маленькой, как казалось в сравнении с лопатой Кондратьева, рукой на стул.
Фадейка сел и голубыми глазами начал рассматривать тщедушную фигурку молодого человека в мундире.
— Моя фамилия Жуков, — представился он, — я помощник Ивана Дмитрича Путилина.
— Нижайший поклон любезному Иван Митричу, — улыбка разлились по лицу задержанного. — Давненько с ним не встречались, хотя, по чести сказать, нет особого желания попадать в его цепкие руки.
— Передам непременно.
— Так какое ко мне дело, господин хороший, — начал без предисловия Фадейка, — не нравится мне хождение вокруг да около. Я человек простой, мне сразу выложь без виляния, получи по чести ответ, и с Богом.
— Если не нравятся хождения по-пустому, то изволь. Тут, собственно, такое дело, — Михаил запнулся, обдумывая свои следующие слова. Принял решение, сел напротив Кондратьева, положил руки на стол и тяжело вздохнул. — До ареста, наверное, слышал, что недалеко от харчевни, которую ты посещал, — он произнес название, — найден зарезанный человек.
— Может, слышал, может, нет. Не знаю. Мало ли чего происходит в наших краях.
— А говорил, что без околичностей?
— Какое дело меня не касается, господин хороший, так оно мне без надобности, — пожал плечами Кондратьев.
— Хорошо. — Михаил достал из кармана портрет, нарисованный на бумаге, протянул Фадейке, тот внимательно посмотрел, поначалу положил на стол, потом вновь поднес к глазам, прищурив их, словно силился вспомнить.
— Постой-ка, вроде Гришка?
— Гришка? Откуда знаешь?
— Так за чаркой, как водится, и познакомились, — Фадейка вскинул вверх брови, удивленным взглядом впился в лицо Михаила, словно внезапно озарило. — Так это его?
— Да.
— Вот дела, — присвистнул Фадейка, — он же к себе в деревню собирался. Подкопил, говорил, деньжат то ль на коровенку, то ль на лошадь, а может, и на избу, я уж не припомню. Пора, говорил, домой. Надоел город, душа в деревню рвется. Жалко его, вроде бы не дрянь человек был.
— Когда он собирался возвращаться?
— По весне, как раз к севу. Соскучились, говорил, руки по земле.
— Может, и фамилию его припомнишь?
— Постой-ка… — Фадейка повернул в сторону голову, зашевелил губами, что-то беззвучно произнося, пальцами поскреб щетину. — Говорил же он, говорил, ей-богу, говорил. У нас, говорил, в роду… в их роду… да, то ли Евсеев, то ли Еремеев. У нас в роду младшие всегда в город подавались. Точно, Еремеев, — от радости он даже ударил себя по ногам.
— Значит, Григорий Еремеев..
— Точно, — задержанный засмеялся и вновь ударил себя по ногам, — Гришка Еремеев.
— Не путаешь.
— Чего мне путать? Все одно дознаетесь. А мне скрывать нечего, душегубство не по моей части.
— О смерти его ничего не знал?
— Да что вы, господин хороший, от вас впервые услышал.
— Не говорил ли он, откуда приехал?
— Помню, из Гдовского уезда, деревня еще с таким названием, словно… Вот, из деревни Молва, Молва, — повторил он, — так мы тогда посмеялись, что запоминать просто, прибавь к молве
— Так сразу его и запомнил?
— Хорошего человека не забудешь.
Михаил задумался и с хитринкой спросил:
— Не слышал, кто мог пойти на злодеяние?
— Господин хороший, мне дел своих хватало, совать нос в чужие недосуг. Можно без своего остаться, так что мне такой интерес без особой надобности.
— Сказать боле ничего не можешь?
— Вы б, господин хороший, у Васьки узнали прежде, чем меня тревожить.
— У Васьки?
— Точно так. Они земляки, из одной деревни приехали. Может, он что знает.
— Его фамилия?
— Истинный крест, — Фадейка перекрестился, — мне неведомо.
— Может, ты сам в этом деле завяз?
— Окстись, господин хороший, зачем мне?
— А не врешь? — твердо спросил Михаил, глядя в глаза Фадейке.
— Отсохни язык, — перекрестился быстрым движением Косой. — Да и что мне за надобность врать?
— Ой ли? — сощурил правый глаз помощник Путилина. — Так уж и не врешь?
— Сказано, не до вранья мне.
— Смотри, Фаддей, — и Жуков продолжил глядеть в лицо собеседнику, не моргая, — все ты сказал верно?
— Тьфу ты! Вот увязался! Сказал же, не знаю более, а что было, то вы ж слышали, господин хороший.
— Как говорится, доверяй, но проверяй. Говоришь, его звали Гришка Еремеев из деревни Самолва Гдовского уезда?
— Ваша правда.
— Второго звали Васькой.
