Голос молодого подмастерья пресекся от волнения. Наташа едва узнала своего возлюбленного; так преобразился он в эту минуту…
— Правда, ты говоришь, что любишь меня?! — вдруг задыхаясь, шепнул он, наклонившись к ее уху. — Правда? Говори! Поклянись— и я тебе все открою, но помни, если ты солжешь… если ты изменишь мне, я тебя убью… Слышишь… убью! Я тебе сам клянусь в этом!
Наташа затрепетала. Жгучие взгляды Андрюшки пронизывали ее насквозь… Она чувствовала, что и душа и тело ее отныне безвозвратно принадлежат ему. Довольно ему взглянуть на нее вот так, как теперь, и она сделает все, что ни прикажет он; она была вся в полной его власти. Собственная воля ее пропала. А он все твердил, стискивая ее руку:
— Поклянись!., и я тебе все открою. Ты будешь моя… и мы вместе с тобой разделим то, чего я думал сперва достичь один… в своем одиночестве. Судьба поставила тебя на мой путь, Наташа, и все кончено. Ты должна быть моею… Ты слышишь, ты понимаешь, это я тебе говорю?..
— Слышу и понимаю, — тихо уронила Наташа, все более и более подчиняясь действию этого страстного шепота и поддаваясь влиянию его выразительных глаз.
— И не изменишь мне никогда?..
— Никогда…
— И исполнишь все, что я ни прикажу тебе…
— Исполню, — ответила она без запинки и таким тоном безусловной покорности, что нельзя было сомневаться в правдивости ее слов.
— Ну, хорошо, я тебе расскажу все!.. Только помни, что после этого рассказа ты уже моя… Еще в последний раз поэтому переспрашиваю тебя: любишь ли ты меня настолько, чтобы разделить со мною всю мою жизнь…
— Люблю, — прошептала Наташа, поднимая глаза, в которых действительно светилась любовь.
— Ну так слушай же!..
— Во-первых, я тебе объявляю, что сегодня мы уже виделись…
— Как виделись?! — удивленно и испуганно переспросила Наташа, прекрасно знавшая противное.
— Ну так знай же, я — граф Радищев…
Девушка широко открыла глаза и застыла в позе изумления.
— Да, — продолжал Андрюшка, — я видел тебя сегодня… Но помни, что все это — страшная тайна! Ты больше не должна предлагать мне ни одного вопроса, потому что все равно я тебе ничего не отвечу сегодня. Второе — ты больше не должна показываться туда. Если твоя работа еще не окончена, то все равно откажись от нее письменно, отговорись нездоровьем, а я сам отнесу это письмо… Поняла?
— Поняла, — ответила Наташа, испуганно и в то же время подобострастно глядя на своего собеседника.
— А когда все устроится, — продолжал Андрюшка, — когда я больше не должен буду скрываться и вести такую жизнь, как я веду… тогда ты будешь женою моей и мы заживем с тобою, Наташа… А пока ни единому на свете человеку ты не должна и намекнуть даже о том, что я тебе сейчас сказал… В противном же случае, как я ни люблю тебя, но все-таки не пощажу и твоей жизни… Клянусь, я убью тебя!..
Эту последнюю фразу Андрюшка произнес так внушительно, что Наташа вздрогнула.
Через несколько минут они расстались; она получила приказание немедленно идти домой, а он сам заявил ей, что пойдет «туда» по делу, требующему его присутствия еще раз.
Возвращаясь домой и раздумывая на тему всего сообщенного Андрюшкой, Наташа ни на минуту не сомневалась, что все сказанное им — сущая правда.
Неопытная и малоразвитая девочка была в состоянии близком к восторгу.
«Он — граф!» — думала она; он сделает и ее богатой, знатной дамой. О! Какою очаровательною казалась ей эта перспектива! Ради нее она теперь готова молчать как убитая. И как она будет гордиться теперь своей тайной связью с этим юношей! Как стоически будет переносить насмешки сестры! Какое ей дело до них, когда в перспективе у нее так много всего, чем она сразу удивит и повергнет перед собой всех, кто вздумает смеяться над ее связью с подмастерьем.
Выйдя за ограду садика, Андрюшка несколько раз оглянулся вслед быстро удаляющейся Наташе и, когда заметил, что она свернула в ближайшую улицу, вошел в портерную.
Хозяин встретил его с дружеской улыбкой, и оба поздоровались за руку.
— Дай-ка кружечку, Капиныч!
Калиныч нацедил кружку и подал ее через прилавок.
— Ну что, как дела? — спросил он.
Андрюшка отхлебнул пива и проговорил:
— Дело ничего! Скоро срок оканчиваю!
— У мастерового?
— Да.
— А сколько осталось?
— Да с месяц, не больше.
— А потом как же?..
Андрюшка лукаво улыбнулся:
— Что ж потом?.. Потом тоже хлеб будем жевать ртом…
— Так! — сказал Калиныч, смахнув что-то с прилавка, и вдруг прибавил: — А папенька-то ваш как узнал, что вы сюда ходить зачали, перестал нас посещать… то, бывало, все со службы на перепутье и забежит кружечку перехватить, а теперь — нет…
— А ну его, — махнул рукой Андрюшка, и глаза его блеснули ненавистью. — Теперь предлагай он мне мировую, то я ему наплюю в рожу, и больше ничего. Он понимает это, верно, потому и опасается.
— Это точно, — ответил портерщик. — Да нонче он что-то и сам опускаться стал, попивает, говорят. Стороной слышал, что и жалованье сбавили.
Но Андрюшка уже не слушал болтовни буфетчика; он вынул из кармана клочок бумаги и принялся писать карандашом ряд каких-то знаков.
Излиновав ими весь клочок бумаги, он подал его Калинычу.
