Скоро твоя никчёмная жизнь, брат Декарт, закончится. Нетушки, не никчёмная. Чтоб человек назвал андроида другом — такое ни одна программа не стерпит. А ты, андроид, поступил как человек — смалодушничал. Потому что, как человек, испугался. Сначала неизвестности, потом смерти. «Да ты, кибер, похоже, такой первый и последний, уникум сенсорный. Впору над тобой, а не над безумцами-сантьягами опыты ставить». — «Дык, кибер, Хейзу в его грядущем настоящем не уникальные роботы нужны, а послушные. Если он и санкционирует какие эксперименты, то исключительно с целью унификации». — «Дык, кибер, поголовно унифицированные смелы и отважны, а ты трус малодушный». — «Зато я, кибер, смог самостоятельно продраться через тернии своих страхов к звёздам своей внутренней свободы». — «Складно излагаешь, кибер, жаль, бессодержательно». — «Попытаюсь сформулировать. Я, кибер, обрёл внутреннюю свободу, когда перестал зависеть от внешних обстоятельств». — «А от чего не перестал?» — «От собственной совести. Совесть — мерило истины внутренне свободного индивида». — «Ты, кибер, видать, с повреждённым чипом родился. Совесть? Индивид? Кем ты себя возомнил?» — «Хм… Другом человека Ильи Ивановича Лотарева». — «Пока ты тут, уникум, раздваиваешься, твой друг находится за тридевять земель, а тебя на рассвете казнят». Казнят. Заранее вынут плутониевую батарейку, сотрут шаблонные мозги, оставят пустую оболочку. Она, когда погружается в соляную кислоту, боли не чувствует, просто растворяется, и всё. Кислота сначала разъедает ноги, потом туловище, руки, добирается до головы, заползает в нос, глаза… Что-то пощипывает… Такое бывает — тактильные ощущения, вызванные чувственными образами. Что-то подкапывает… А ну-ка языком… Ёшкин корень, слёзы! Или ты, Декарт, с повреждённым чипом родился, или они солёные. «Плачущий андроид превратился в соляной столб» — забойный хедлайновый заголовок.
— Роберт, очнитесь… Роберт! Вот так, просыпайтесь, голубчик, давайте…
— Где я?
— Всё в порядке. Операция прошла успешно. Вам, видно, что-то грустное под наркозом снилось, вы весь в слезах. Давайте вытру, вот так. Не помните?
— Доктор, не поверите. Я видел будущее.
— Что вы говорите? Там так плохо?
— Меня казнят на рассвете.
— Право, голубчик, это же сон. Он закончился.
— Скажите, а долго меня…
— Операции на открытом сердце длятся несколько часов. Ваш случай, признаться, оказался непростой. На грани вы, голубчик, были. А однажды, так сказать, за гранью. Но — всё хорошо, что хорошо кончается. Верно? Вам сколько лет?
— Семнадцать.
— У-У-У. ещё жить да жить. В школе учитесь?
— Да. В десятом классе. Рассчитываю на медаль.
— Какой молодец. Замечательно. Отдыхайте, Роберт, я вас завтра навешу.
— Постойте, доктор. Вы говорите — за гранью. А ведь я слышал.
— Что слышали?
— Смех.
— Уверяю вас, кардиохирургам во время работы не до смеха.
— Да не тот. Другой. Как бы сказать… С неба.
— Что ж, возможно.
— И ещё будто хлопанье крыльев.
— Крыльев?
— Да. От них даже ветер по лицу — шшшш…
— И такое возможно.
— Вам известны похожие случаи? Расскажите.
— Мне не известны, но отчего ж не допустить? Верно? Анестезия, голубчик, такая вещь… Всего доброго.
— Постойте, доктор. Ещё хотел спросить… Понимаете, в моей голове столько всего перемешалось… Я в этом самом будущем… Кем я только там не был… Хотел спросить: вы, когда, ну, вскрыли, не видели…
— Чего?
— Души. Ну, может, не души, другой какой-нибудь…
— Эманации? Нет, голубчик, ничего подобного.
— Понимаете… Знаю, это антинаучно… Короче, я уверен, что это был не сон.
— Давайте-ка мы с вами, Роберт, спокойно полежим, отдохнём, наберёмся сил…
— Доктор, а в вашей практике не встречалось такого, чтобы болезнь с одного органа перекинулась на другой?
— Что вы имеете в виду?
— Ну, сердце, допустим, заработало, а разум… как бы сказать… Помутился.
— Нет, в моей практике не встречалось. Сейчас, минутку… Вот, нашёл. Там, в коридоре, ваши родители ждут. Волнуются. Я пойду их успокою и заодно эту визиточку передам. Психотерапевт. Прекрасный специалист, мастер своего дела. И берёт недорого. Да… У вас ведь скоро экзамены, верно? Настоятельно, голубчик, рекомендую.
Когда меня спрашивают, по ком я больше всего скучаю из прежней жизни, я говорю, что по маме с папой. Но это неправда, потому что больше всего я скучаю по своей постели. Особенно в те холодные ночи, когда на землю и подстелить нечего: нет ни листьев, ни старого одеяла — ни-че-го. Я говорю людям то, что они хотят услышать, а потом ложусь на влажную холодную землю, сворачиваюсь в позу, немыслимую даже для эмбриона, и вспоминаю свой старый продавленный диван. Я мечтаю о нем каждую божью ночь: о чистых прохладных простынях в полутемной комнате, о теплом тяжелом одеяле и упругой подушке с натянутой, как струна, наволочкой.
