Они хорошо запомнили наказ учителя и в пути, пока добирались на подводах от Иркутска до Верхоленска, не теряли даром времени. В Верхоленске остановились на сутки, чтобы ознакомиться с окрестностями. Забрели на мост, перекинутый через небольшую речушку. Долго удивлялись: неужели перед ними великая сибирская река Лена? Спросили проходившего по мосту крестьянина. Тот улыбнулся в русую бороду:
— Что верно, то верно, все приезжие сумлеваются насчет Лены-реки. И зря, паря. Большое дело, оно делается исподволь, не сразу, не нахрапом. Я однажды бывал у того камня, из-под которого вытекает Лена-река. Отсюда шибко далеко то место. Близ Байкал-озера есть горы, а в горах распадок, а посередке энтого распадка черный камень лежит, не соврать бы, что твоя изба. Из-под этого камня зимой и летом бьет теплый ключ. Ну, от ключа, как водится, ручеек течет по распадку. Его любой мальчонка перешагнет, ручеек-то, а он, вишь, тоже Леной-рекой прозывается. С гор другие ручьи бегут, и все в Лену вливаются. Дальше — больше, глядишь, паря, уже не ручей, а река течет. Впадают в нее Кута, Киренга, Поледуй, а там и Олекма-река. Э, совсем забыл! тут ближе еще Витим прибавляется. А уж начиная с Олекмы Лена-река вширь раздается. А дальше и того больше рек Лена принимает: Синюю, Буотаму, Алдан, Вилюй — всех и не перечесть. Там уж берега-то чуть видно. Непогода разыграется, не переедешь на лодке, волна зальет. Островов да утесов без счету… Вот она какая, Лена-река… А тута, конечно, мелка, что и говорить.
Ушел крестьянин, а Владимир Иванович и его спутники долго еще стояли на мосту, вглядывались в чистую воду.
— Все-таки любит русский народ свою родину, — тихо, словно вслух размышляя, сказал Великанов.
— Он-то любит, да она его — не больно, — отозвался Игнатьев.
— Что ж, наша задача, задача интеллигенции, — по мере сил исправить эту несправедливость.
Глаза Игнатьева блеснули откровенной насмешкой.
— У французского поэта Потье, Владимир Иванович, есть одна хорошая песня. В ней поется: «Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой». Так что наша с вами задача найти для народа алмазы, а остальное народ сам сделает.
Великанов поднял на него глаза, но у Игнатьева вдруг сделалось скучное лицо, он зевнул и предложил идти обедать.
От Верхоленска до Жигалова ехали на лодке, попутно по береговым срезам изучали геологию местности. В Жигалове пересели на пароход «Соболь» и к середине лета прибыли в Нюю. Тут они узнали, что Кокорев перебрался на жительство в Киренск. Долго ждали обратного парохода. Конечно, лучше всего было бы расспросить об алмазах местных жителей, но Горный департамент предписал держать цель экспедиции в строжайшей тайне. Наконец, сели на пароход «Кушнарев», двинулись в обратный путь. Лето приближалось к концу, уходило лучшее для изысканий время. Его пожирали огромные сибирские расстояния. Распорядительность Великанова была бессильна. Пространство оказалось сильнее. Здесь говорили: сто верст — не расстояние. Великанов мог к этому добавить: три месяца в Сибири — не время, В Киренске Владимир Иванович встретился наконец с Кокоревым. Тот сначала перепугался, думал, что за алмаз его потянут к ответу, но, убедившись в своей ошибке, на радостях рассказал, как попал к нему драгоценный камень. Потом уж спохватился, да поздно. Великанов теперь точно знал: алмаз найден якутом Бекэ где-то на одном из притоков Вилюя. Приближалась осень, и пришлось вернуться в Петербург.
Началась война с Японией, потом расстрел рабочих в Петербурге, декабрьское восстание в Москве — заполыхала по России революция. Коридоры и аудитории Горного института пудели студенческими сходками, профессора подписывались под петициями, ставил свою подпись и Великанов. Он не разбирался в партийных программах. Он не мог бы сказать, чем отличаются эсдеки от эсеров, а эсеры от кадетов. Лексикон и тех, и других, и третьих изобиловал волнующими словами «Да здравствует свобода!», «Долой произвол!», «Многострадальный русский народ!»— и для Великанова этого было достаточно, чтобы соглашаться и с эсдеками, и с эсерами, и с кадетами.
Отгремела революция. По деревням, по рабочим слободкам свирепствовали каратели. Слова о свободе, о произволе, о многострадальном народе исчезли, будто их и не было.
Коллеги Великанова ходили, словно в воду опущенные, разговаривали мало, боялись сболтнуть лишнее. Иван Игнатьев больше не числился в списках студентов Горного института. Говорили, что за участие в вооруженном восстании он был приговорен к смертной казни, которую заменили пожизненной каторгой.
