Проскурин задумался. Он не помнил этого разговора. Он вообще не помнил Еву. Что такое помнить человека? Не его внешность, имя или фамилию, помнить человека – это хранить в себе его высказанные мысли, его обиды и радости, помнить его мечты и его способ описания мира. Проскурин Еву Андрюк уже не помнил. Слишком много прошло времени, и та юношеская увлеченность была совсем мимолетной, чтобы оставить после себя хоть что-то. Удивительно Проскурину было то, что она помнила его, точно помнила, раз уж заговорила о его мечте. Проскурину стало не по себе оттого, что он-то как раз о своей мечте не помнит.
– Помню. Карджианг, – ответил Проскурин.
– А знаешь, твоя мечта заразной оказалась, запала она мне, я с тех пор на семь восьмитысячников взошла. Твоя гора, конечно, совершенно недостижима, но я вот зачем звоню. Проскурин, полезли со мной на ногу?
– Зачем?
– Мечты нужно осуществлять.
– Это не Карджианг, – ответил Проскурин.
– Это лучше. Проскурин, ты не чувствуешь, что, с тех пор как появилась нога, что-то изменилось?
– Еще бы, сложно не заметить.
– Я не о том. Как бы это сказать… Внутри что-то изменилось. Ты не чувствуешь пустоту, будто все как-то враз обессмыслилось? Нога эта. Вот это что? Бог? Невозможное событие. Невообразимое. А в городе все как всегда. Будто ничего не происходит. Совсем. Вот ты, Проскурин, как думаешь? Как это возможно, чтобы такое событие так скоро стало незначительным?
– Да. Бред какой-то, – согласился Проскурин. – Но так всегда было.
– Это когда так всегда было?
– Я не про ногу, я про события в принципе. Помнишь в последние годы сколько всего случилось? Теракты, падающие самолеты, войны. И вроде бы сначала все на ушах, отовсюду вой, а через неделю никто и не помнит, что вообще было. А через год? Через год никто уже не помнит, почему где-то была война. А через пять лет? А через десять?
– Ты прав. Но нога!
– Нога.
– Вот я и говорю тебе, полезли на ногу, Проскурин.
– Как ты себе это представляешь?
– Зимой. Мы пойдем зимой. У меня есть план. К черту твой Карджианг, Проскурин, мечтай масштабней! Я знаю, что будет с ногой зимой. Тогда и полезем.
Пришла зима. Ногу обнесли строительными лесами. Жители Москвы были уверены, что идет демонтаж, но когда леса убрали, нога, как и прежде, стояла на Красной площади, но теперь в теплом шерстяном носке.
Мэр Москвы в прямой трансляции с площади, стоя у ноги, сообщил, что принято решение внести ногу в список достопримечательностей города и не дать ей замерзнуть. С завтрашнего дня оцепление будет снято, и любой желающий может прийти полюбоваться ногой.
На следующий день Проскурин и Ева Андрюк стояли у ноги и смотрели наверх, в облако, откуда она торчала.
– Думаешь, только тебе пришла в голову мысль залезть в облако? Думаешь, туда уже не заглянули?
– Какая разница, что было до нас и кто что видел, если мы с тобой этого еще не видели? У пятки в носке есть небольшая дырка. Нам туда, и дальше полезем под носком.
– Ева, мне не по себе.
– Да ладно тебе. Пошли.
– Нас заметят.
– Проскурин, успокойся.
Под носком было жарко. Ева пошла наверх первой. Благодаря носку крупной вязки и обильному жесткому волосу на ноге для восхождения не нужно было никакого оборудования. Проскурин и Ева спокойно могли отдыхать в складках носка и ближе к ночи добрались до колена.
Проскурин удобно устроился в складке носка, просунул голову между толстенными шерстяными нитками. С высоты Москва была прекрасна. Ручейки и реки огней текли к окраинам и там собирались в озера спальных районов. «Что же в облаке», – подумал Проскурин и спросил то же самое у Евы.
– Откуда ж мне знать? – ответила она.
– Ну как думаешь?
– Я даже думать об этом боюсь, если честно, но очень хочется увидеть. Может, это нога бога?
– Чего она тогда стоит на одном месте? Почему тогда ничего не происходит?
Как только Проскурин задал этот вопрос, он тут же понял, что это за невыносимое чувство, тяготившее его в последнее время и, наверно, тяготившее и Еву, и всех вообще. Это не пустота, как сказала Ева. Это проклятое ожидание, ожидание того, что наверняка должно что-то произойти дальше и разочарование оттого, что ничего не происходит. Проскурин понял, что так было всегда – проклятое ожидание чего-то, что вот-вот должно произойти и не происходит. И неважно – хорошее или плохое. Просто пусть произойдет уже хоть что-нибудь, но только большое, великое, важное, судьбоносное. Чтобы реальность обрела хоть какой-нибудь смысл. Чтобы стала понятна причина жизни.
Проскурин разволновался от этих мыслей. Засуетился.
– Я хочу выше. Полезли, полезли выше прямо сейчас.
– Давай подождем до утра, что с тобой? – ответила Ева.
– Нет! Прямо сейчас. Полезли, полезли в это чертово облако, будь оно неладно.
– Ну полезли, неугомонный.
Теперь Проскурин шел первым. Он лез с остервенением, лез так, словно это та самая гора Карджианг. Проскурин рвался вверх, Ева не отставала. Она поддалась настроению Проскурина и тоже спешила, словно это последняя ее вершина.
