- Отпущу, когда скажешь, что больше не злишься.
- Не злюсь, - последовал мрачный ответ.
- Злишься!
- Нет!
- Говорю, злишься!
- Я вас сейчас обожгу!
- Хотела бы, уже обожгла.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, не зная, продолжать ли ссориться. В этот миг графине вновь вспомнился ее брат. Он так же обнял ее, когда Лилит расплакалась из-за злосчастной медузы.
- Ты... простишь меня? – вкрадчиво поинтересовался Харт, заметив, что графиня вот-вот сменит гнев на милость.
- Не знаю... Я подумаю, - произнесла она и на всякий случай вновь стукнула его кулаком по груди. – Давайте же, отпустите меня.
Так странно было держать ее в объятиях: такую вспыльчивую, порывистую и разгневанную. Волосы Лилит растрепались, ткань платья сползла с плеча, дыхание сбилось, и взгляд Рейва чуть дольше положенного задержался на ее чувственных губах.
Заметив это, Лилит несколько смутилась, и Харт поспешно отстранился от нее.
- Я пойду, - пробормотал он и направился к двери.
- Да... Конечно, - графиня проводила его растерянным взглядом.
Затем ведьма приблизилась к окну и глубоко вдохнула. Воздух был пропитан теплом, запахом песка и далеким ароматом вод Нила. Ей внезапно сделалось грустно и в тоже время спокойно.
"Проклятая медуза!" - подумала девушка и вдруг рассмеялась, не замечая, как по щеке скользнула слеза.
XXXIV
Лук и стрелы
После полудня жизнь в доме Косэя вернулась в прежнее русло. Красноволосый по своему обыкновению занялся работой по коже, и рабы с облегчением заметили, что господин пребывает в хорошем расположении духа. До того момента, как Лилит вышла из своей комнаты, мужчина был мрачен и особенно агрессивен. Он срывался на каждом, кто попадался ему на глаза, но страшнее всего этой ночью пришлось новому рабу графини. То и дело из комнаты, в которой он содержался, доносились дикие крики. Пламя затих только под утро, и, когда Косэй вышел наружу, рабы увидели кровь, перепачкавшую руки господина до самых локтей. Дрожа от ужаса, слуги молча опустились на колени, боясь, как бы теперь Косэй не переключился на них. К счастью, обошлось. Именно в этот момент со своей прогулки вернулись Эрик и Сфинкс, и Рыжий оказался вовлечен в разговор о пирамиде Достойных.
Сейчас Косэй заканчивал вырезать на коже диковинную птицу и уже прикидывал, как она будет смотреться на подушке, и где ее лучше расположить. Работа отвлекла его от мрачных мыслей, которые переполняли голову с момента покушения на Акану. Выздоровление Лилит и вовсе повлияло на Феникса весьма неожиданным образом. Чувство тревоги улеглось, и непонятное ощущение радости забралось в сердце. Косэя это озадачивало, потому что, как ему казалось, какая-то непослушная вещь должна вызывать что угодно, но только не подобные чувства. Внезапно красноволосый даже разозлился на себя. Самым правильным было бы хорошенько наказать Лилит за непослушание, например, заперев в подвале, и не выпускать ее до самого начала испытания. Но вместо этого он почему-то велел перенести скудные пожитки провинившейся в гостевую комнату, в которой она провела прошлую ночь.
За этими мыслями Эрик и застал Косэя. Наемник как раз попрощался с Дмитрием и Рейвеном и уже собирался было возвращаться в свой ненавистный дом, как красноволосый заметил его у двери и окликнул.
- Зачем тебе идти туда, где тебя называют Червем? – спросил Феникс, с любопытством глядя на Фостера. Этот человек казался ему настолько странным, что Косэю захотелось поговорить с ним. Красноволосый никак не мог понять, как в этом мужчине уживается столько противоположных качеств. Воин помнил его, как труса, который во время торгов умолял не отправлять его на арену, и при этом этот самый трус сам вызвался достать план пирамиды Достойных. Внешне этот человек казался хилым, но при этом он показал себя настолько опасным бойцом, что с арены пришлось снять Сфинкса. А то, что Эрик пришел навестить своих белокожих друзей, а затем заявил, что не собирается помогать им в пирамиде, и вовсе озадачило Косэя.
- Что молчишь? Языком разучился пользоваться? – рявкнул красноволосый, усмотрев в молчании Эрика какой-то подвох. В свою очередь Фостер лихорадочно соображал, как правильнее себя вести с этим извергом, который ночью кого-то замучил насмерть.
- Не разучился, господин, - почтительно произнес он и тут же на всякий случай поклонился. – Я принадлежу оракулу Имандесу и не могу проявлять свою волю, дабы не навлечь на себя его гнев.
- Ты – воин арены, и до начала испытаний целых три солнца и три луны можешь делать все, что хочешь, ходить, куда хочешь, и никто не тронет тебя. Я позволяю тебе находиться в моем доме.
«Что-то не очень хочется», - подумал Фостер, вспомнив дикие крики, доносившиеся из подвала. «Не хватало еще подохнуть в этой конуре от рук долбанутого на всю голову маньяка»
Тем не менее Эрик снова поклонился и с наигранной радостью произнес:
- Благодарю, господин! Для меня это великая честь!
