Рано утром 10 июля мы были уже на “Княгине Ольге”. Капитан Дубровин встретил нас очень ласково и тут же вспомнил, что мы знакомы и даже танцевали раз на балу в Москве. Мать Филофея после этого стала смотреть на меня с каким-то благоговейным ужасом, несмотря на то, что я рассказывала ей о благотворительном бале. Ко времени отплытия на Николаевской набережной собралась настоящая толпа. Играл оркестр, все кричали “ура!” и махали нам, а репортёров собралось столько, что если бы мы все оказались в помещении, то наверняка ослепли бы от магниевых вспышек. На корабле и на берегу царило невероятное возбуждение. Казалось, все были счастливы и предвкушали громадную удачу, которая непременно обернётся славой для всех. Был настоящий праздник, и я давно не чувствовала себя такой счастливой. Все встречные суда знали, кто мы, и дружно приветствовали нас. А вечером был торжественный ужин, на котором мы собрались все вместе – команда и пассажиры. Мать Филофея пребывает в ужасе. Она страшно робеет, не знает, как держаться, а музыка, море, наряды ослепили и оглушили её. Я стараюсь её подбадривать, но пока мне не очень-то удаётся. Даже в каюте она большей частью молчит. А я, на удивление, чувствую себя свободно и раскованно. Словно и не было Литовского замка и монастыря в Москве. Напротив, у меня ощущение, что благодаря тому и другому я стала как-то смелее и самостоятельнее. Хотя, согласитесь, это не лучшая школа жизни.
Торжественный ужин из нескольких блюд был необыкновенно вкусным. Мать Филофея растерялась при виде такого количества кушаний. К счастью, её монашеское одеяние, с которым она не расстаётся, делает окружающих снисходительными – никому и в голову не приходит смеяться над её растерянностью.
Палубу вечером украсили иллюминацией, а ещё у нас есть граммофон с пластинками и рояль. После торжественного ужина одна из пассажирок – Анна Романовна – исполнила несколько романсов, потом играла вальсы, а мы все, кроме, разумеется, Филофеи, танцевали. Один из танцев я опять танцевала с капитаном Дубровиным. Он сказал, что если бы не служба, то вальсировал бы со мной непрерывно. И улыбнулся своей светлой детской улыбкой.
Анну Романовну сменил граммофон, после танцев мы пили чай из огромного самовара, а после чая, когда корабль был уже в открытом море, все разошлись по каютам. На палубе пахнет морем, в каюте слышен плеск волны. Этот звук успокаивает меня, и мне кажется, что волной смывает с моей души всю налипшую на неё грязь. Что-то происходит со мной, я как будто освобождаюсь, и то, что держало меня в Петербурге и Москве, постепенно отпускает.
Так закончился вчерашний день. Первый день нашего удивительного путешествия к новой жизни. Сегодня мне кажется, что после того, как я покинула свой дом в Бердянске, это был самый счастливый день. Дай-то Бог, чтобы и новая жизнь стала такой же счастливой.
На этом позвольте закончить письмо, любезный мой Аполлинарий Матвеевич. Вскоре я опять напишу и клянусь, что буду описывать всё происходящее и увиденное мною. Пусть мои письма станут своего рода судовым журналом, какой ведёт капитан Дубровин.
Искренне Ваша, О.»
Прочитав это послание, Аполлинарий Матвеевич только крякнул и как-то недоверчиво покачал головой. После чего сложил письмо, убрал его в верхний ящик комода и занялся привычными своими делами. Но прошло не так уж много времени – примерно месяц – и заглянувший случайно гость застал бы Аполлинария Матвеевича за чтением другого письма. Это новое письмо гласило:
«Любезный мой Аполлинарий Матвеевич!
Несколько раз порывалась я написать Вам, но всякий раз откладывала по нескольким причинам сразу. Наконец я решила, что опишу все свои впечатления, в которых для начала разберусь сама. Разберусь и постараюсь их упорядочить. И вот уж было я всё описала, как вдруг случилось одно невероятное и непредвиденное событие, впечатления от которого перевесили всё. Находясь под воздействием последних событий, я изорвала написанное уже письмо – таким ничтожным, глупым и наивным оно вдруг показалось мне. Ахать и захлёбываться восторгом по поводу башенок, домиков и даже дворцов просто нелепо и мелочно, когда тут же вершатся судьбы, когда вдруг оказываешься вовлечённым в события, грозящие отозваться по всему миру.
Словом, я не стану описывать подробно увиденные города, как намеревалась сделать изначально и уже сделала. Вдруг эти описания увиделись мне какими-то детскими, потому что одно происшествие заставило меня повзрослеть. Вот ведь как бывает: случится что-то, и человек очнётся другим. А уж я знаю, со мной это не в первый раз.
Подумать только, за минувший месяц я побывала в трёх странах и увидела совершенно разных людей: от рыбаков до венценосной особы. Города, рыбацкие посёлки и море, море, море… Иногда мне кажется, что это моя родная стихия, что я родилась где-нибудь в пучине вод и случайно была выброшена на берег, отчего и страдала неимоверно. И вот наконец я вернулась домой.
