Но начну с самого начала, чтобы Вы поняли, что именно произошло со мной и как я оказалась на борту “Княгини Ольги”. Кстати, обратите внимание на название нашей шхуны. Не скрою, это название повлияло на моё решение. Правда, говорят, что раньше корабль назывался “Мойры”, но я не боюсь – ведь нить судьбы может быть длинной и прочной. Но – к началу!
Вы, должно быть, помните, как ещё из Москвы я писала Вам об актёре Владимире Туманове. В Москве живёт его тётушка, устроившая как-то бал в пользу экспедиции капитана Дубровина. Дубровин задумал добраться до Северного полюса и водрузить там российский флаг. По пути он намеревался изучать моря и сушу. Он торопился, желая попасть на полюс раньше норвежцев, и на балу в Москве, помню, даже сказал тост о том, что норвежцы хотят оставить честь открытия полюса за собой. “Но и мы пойдём и докажем, что способны на этот подвиг!” – сказал он тогда под овации. Но правительство не выделило ему средств, потому что сочло экспедицию ненужным риском. Тогда Дубровин решил собрать денег самостоятельно и снарядить экспедицию на пожертвования, о чём были даны объявления в газетах. Со всей страны стали приходить деньги. Но, как ни странно, присылали в основном небогатые люди. Какие-то состоятельные дамы помогли ему выступить с лекциями, а кто-то, как тумановская тётушка, устраивал балы. Там желающие опускали деньги в корзины, покупали разные пустяки – всё шло на экспедицию. В результате сумма собралась не очень-то значительная, но капитан Дубровин сумел купить судно, провизию, топливо, собрать команду и даже приобрести собак. К слову, собаки – это ещё одна диковина; во всяком случае, я никогда прежде не видывала такое количество псов, собранных в одном месте. При каждом удобном случае они поднимают лай и норовят вцепиться друг в друга. Мы нарочно ходили полюбоваться на них. Может быть, об их повадках я напишу особо.
Возвращаясь к капитану Дубровину, должна сказать, что это необыкновенный человек. Когда я видела его в Москве, он казался мне небожителем. А ведь я тогда даже танцевала с ним! И вдруг мы плывём на одном корабле, и он даже помнит меня… А ведь сколько всего случилось за это время, я как будто прожила несколько жизней с тех пор. Он очень приветлив и вежлив, я не слыхала, чтобы он кому-нибудь сказал грубое слово. Со мной он говорит запросто, как с равной. Говорят, что он тоже из простого сословия, потому и носит серебряные, а не золотые погоны и пуговицы на кителе. Команда любит его без памяти, а все пассажиры уважают безмерно. Он высок и широк в плечах, у него весёлые голубые глаза и по-детски счастливая улыбка.
Ещё в Москве, до того, как случилась вся эта история с Садовским, я видела объявление в “Новом времени” о подписке. Потом я совершенно забыла об этом, да и не до того мне было. И вот, вообразите моё удивление, когда, только покинув стены своего узилища, я услышала от мальчишек-газетчиков о капитане Дубровине. Из-за него я купила газету, а после зашла с газетой в кондитерскую. И тут передо мной возник Туманов. Оказалось, что он нарочно приехал повидать меня и тут же сделал мне предложение. Правильнее было бы сказать, что он напомнил мне о своём предложении, сделанном ещё в Москве. Но когда я теперь думаю о предложениях рук и сердец, о замужестве и вообще о мужской или женской природе, то чувствую прилив морской болезни. Я не знала, как сказать об этом Туманову, но лишь только я в смущении отвела глаза в сторону, как Туманов сам подсказал мне ответ. “Неужели вы собираетесь в монастырь после всего?” – спросил он меня. И я с благодарностью ответила ему: “Да”. После этого я действительно, как Вы знаете, отправилась в монастырь в Москву. И, возможно, провела бы там остаток дней, если бы только нашей матушке не пришла в голову идея заняться махинациями с векселями. Она уверяла, что делала это не для себя лично. Так оно и было. Но оказались втянуты я и мать Филофея, которая измучилась сознанием своей преступности. Мы не только подделывали векселя, но и поставлены были охранять одну несчастную, которую сначала чуть было не обобрала бывшая гувернантка, а потом и наша матушка. Мать Филофея была готова сбежать из монастыря, но всё медлила, поскольку не была уверена в правильности такого поступка. И вот однажды мы узнали, что наша шайка раскрыта.
Помню, я думала тогда, что если меня опять отправят в тюрьму, я этого не переживу, что не хочу становиться заправской лиходейкой. Я стала подумывать об уходе из монастыря и воображала себя странницей и христарадницей – всё равно, лишь бы не тюрьма. Я старалась не злиться на матушку, втянувшую нас в свои дела, но у меня не всегда это получалось.
