Аугуст направился сразу к Абраму: Троцкер всегда все знал. Абрам был дома и потирал руки: дела у него шли хорошо — двадцать две свежие волчьи шкуры торчали из чулана и жутко воняли: Троцкер как раз разворачивал свой «волчий гешефт» и «выходил на опегративный пгростогр».
На вопрос Аугуста Абрам сразу ответил положительно: «Да, это пгравда. Я сам видел этот цигркулягр».
— Где видел? — хотел знать Аугуст, — когда?
— Не имею пграва гразглашать! Конфиденциальная инфогрмация… у Огневского… но я тебе ничего не говогрил: сгразу пгредупгреждаю…
— Врешь, Абрашка! С какой стати тебе Огневский будет Указ показывать, если он — секретный? Ты-то кто такой, чтобы тебе Огневский такие документы показывал? Ну скажи, что врешь!
— Ни хегра я не вгру! Ишь ты: вгрет ему Абграм! А кто я такой — это уже совсем дгругой вопгрос — совегршенно даже отдельный. Ты вот возьми да и пошей шубу супгружнице Огневского: тогда и будешь знать кто такой Абграшка Тгроцкегр! Понял? Ага, дошло? Но я тебе категогрически ничего не говогрил, учти. Понятно? Слушай, Август, это же охгренеть можно, как оно в семейной жизни бывает: Огневский, напгримегр — такая отменная скотина, а жена у него — Берта Семеновна Зильберфиш — совегршенно гроскошная женщина! Её обмерять — это же одно сплошное удовольствие, я тебе скажу! — и Абрам воровато оглянулся на дверь — не слышит ли его крамольных речей прекрасная Аюна.
Аугуст махнул рукой и пошел к выходу.
— Ты чего это? Ты куда это? — всполошился Троцкер, который только-только начал было настраиваться на долгий, увлекательный разговор со старым лагерным приятелем, — ты что же — даже не хочешь знать, что в том Указе написано было пгро нас, немцев? — Абрам коротенько хохотнул, но тут же сообразил, что смех воистину не ко времени: человек в горе, ему не до шуточек. Аугуст тут же повернул назад и сел на стул у стола:
— Тогда рассказывай!
— Грассказывай, грассказывай, — недовольно проворчал Абграм, — ценную инфогрмацию пгросто так не вываливают, как будто это гамно из лагегрной баланды; говогрю же я тебе: это секгретная инфогрмация… Когроче так: как ты хогрошо знаешь, Августюша, я пока еще тоже немец, такой же как и ты, и пгрихожу иногда к Огневскому отмечаться, как и ты, и как все мы, депогртошники… И вот пгрихожу я к нему дней десять тому назад, а он мне и говогрит: «Ну что, Абграшка, — говогрит он мне, — допгрыгался ты, однако: сам себя пегрехитгрил, жидовская могрда. Лучше бы ты, — говогрит, — во глубине сибигрских груд евгреем сдох, чем то пгроглотить, что я тебе сейчас на твою немецкую жопу выложу!». Так пгрямо и сказал! Я, конечно, возгразил ему: «Гогржусь своим агрийским пгроисхождением и буду гогрдиться им всю свою жизнь!». Ну, он мне тогда и выложил что обещал: показал цигркуляр этот. Очень градовался: «На, читай, пгридугрок! Вот это влип ты, Абграшка, вот это влип — как жук навозный в столягрный клей! Тепегрь ты, агриец сграный, навсегда тут застгрял: без пграва на греабилитацию. Будешь знать, как свою собственную нацию пгредавать!»…
— Так что там, в Указе? — закричал Аугуст, — говори же!
— Только не надо так негрвничать, Август. Конечно, текст непгриятный, но повегрь ты мне, опытному евгрею: из любой пегределки когда-нибудь находится выход, а то и два, да еще и с навагром, хе-хе…
— Что в указе, черт тебя возьми?
— Дгругой бы обиделся и пегрестал с тобой гразговагривать до гргоба жизни. Но Абграм добгро помнит намегртво! Поэтому я тебе все скажу, ты только не пегреживай так…
— Абрам!!!
— Когроче, так: слушай внимательно. Он мне показал один документ от 26 ноября 1948 года, на котогром было написано «Указ», и «Совегршенно секгретно», и «Пгрезидиум Вегрховного Совета ЭсЭсЭсЭгр». Я, Август, как это «Совегршенно секгретно» увидел, то чуть-чуть было не обосгрался со стграху пгрямо в собственные штаны: я сгразу закгрыл лицо груками и сказал ему, что дальше читать не буду, что мне моя дугрная, евгрейская жизнь — куда догроже этой секгретной бумаги! Но он сказал мне: «Не ссы, агриец, читай дальше, пока я добгрый…». Ой-ёй-ёй-ёй-ёй!.. И стал я читать. Когроче, ничего там особенного нету, чтоб ты знал: сто граз за жизнь уже такого грода дгрянь читали… Когроче, сказано там, что немцы, как и все дгругие нагроды, отпгравленные на спецпоселение в годы войны, пегреселены, цитигрую на память: «Навечно, без пграва возвграта к пгрежним местам жительства». Всего-то, ха! Навечно! Пгридурки! Не бывает ничего навечного; спгросите у Абграма, и он вам компетентно скажет: покуда вечность наступит — либо султан сдохнет, либо осел, как на ближнем востоке шутят…, — Абрам вдруг осекся, уставившись на Аугуста. Но тот даже и не заметил рискованного ляпа насчет сдохшего султана, да если бы и принял это замечание на счет Сталина, то не заложил бы Абрама; Абрам это знал, конечно — просто сработала система самозащиты, условный рефлекс — с опозданием, к сожалению. Абрам сокрушенно вздохнул и продолжил:
