На волне ажиотажа возникло даже общественно-политическое движение немцев Поволжья «Возрождение», возглавляемое уважаемым человеком, российским академиком, немцем Раушенбахом. Сотни активистов встали под знамена этого движения, опьяненные перспективой скорой победы. Активисты произносили громкие речи и уже вступали в непримиримую политическую борьбу друг с другом. Все это сильно смущало отъезжающих. А активисты еще и керосину подливали в тлеющие сомнениями души беглецов: «Смотрите не прогадайте со своей Германией, паникеры! Вон, наш академик Раушенбах во всех правительственных комиссиях уже заседает. Когда такое бывало? Никогда! Так что скатертью вам дорога, дойче херрен! А нашей обновленной немецкой республике — быть! Да здравствует перестройка! Да здравствует Борис Николаевич Ельцин!».
Но Борис Николаевич Ельцин не был бы Борисом Николаевичем Ельциным, если бы не отчебучивал время от времени чего-нибудь, что не укладывается в здравое человеческое разумение. Вот и на этот раз он отмочил очередную хохму в сторону поверивших в него российских немцев. Ушатом ледяной воды обрушилось на немцев заявление Ельцина о том, что самым подходящим местом для новой немреспублики мог бы стать ракетный полигон Капустин Яр на юге (отравленный вширь и вглубь ядовитым ракетным топливом), который стране больше не нужен ввиду того, что холодная война с НАТО позади, и мы теперь с американцами — родные братья; еще более подходящим местом явились бы для немцев, по компетентному мнению Бориса Николаевича, совершенно пустынные, на которые никто не претендует, земли бывших «опытных полей» семипалатинской области: они тоже стране без надобности теперь, когда мы свои атомные бомбы не станем больше взрывать, но будем резать на металлолом и уничтожать их, как это просят сделать наши новые американские друзья. Все эти указанные земли, правда, заражены немного, ну да ничего: «…пусть Германия им поможет…», — предложил Ельцин, завершая презентацию своего гениального плана по восстановлению исторической справедливости для российских немцев в рамках общей программы обустройства государства Российского. Последовала вполне предсказуемая немая цена среди не уехавших немцев. Общество «Возрождение» на фоне этой немой сцены тихо усохло, так и не успев распустить весенних почек. Это была большая, жирная точка для российских немцев. Ни активистов, ни оптимистов с немецкими фамилиями не оставалось больше на земле российской.
А Германия действительно помогла. Хотя и немного иначе, чем думал Ельцин, если он вообще умел думать. Германия открыла российским немцам двери в свой дом и сказала: «Заходите все: вы — наши, вы — свои!».
Трудно отказаться от такого приглашения на фоне издевательского призыва заселять зараженные земли бывших атомных и ракетных полигонов — с одной стороны, и шумных, хорошо организованных толп на улицах Саратова, трясущих плакатами перед телекамерами: «Немецкой республике — НЕТ!»; «Фашисты — катитесь в Германию!»; «Лучше СПИД, чем немцы!»; «Отстояли Волгу в 43-м, отстоим и сегодня!»; «Не разевайте немецкий рот на саратовский огород!» — с другой.
И тогда немцы покатились на запад уже по-настоящему. Лавиной. Они уезжали, постоянно оглядываясь и все еще надеясь, что Россия опомнится, махнет им рукой, еще позовет: «Останьтесь, ведь вы свои здесь, а не там!». Но нет, не дождались. Потому что новая Россия уже втянулась в жестокую и азартную игру невиданных масштабов под названием «Пилим бабки». Пилили все, пилили везде. Выезжающих за границу немцев теперь вообще уже никто не замечал. Потому что за границу могли отныне ехать все желающие — особенно носились туда-сюда уже изрядно «отпилившие». Все это вместе называлось: Демократия! Границы России распахнулись во всю ширь, и пильщики сновали по миру, развозя и припрятывая «отпиленное», так что кто куда едет — за этим никто не следил больше, в том числе и КГБ. У тех тоже были свои заботы, там тоже пилили вовсю…
И российские немцы обреченно уходили за полосатый шлагбаум государственной границы, покидая Россию навсегда, и всматриваясь в новые, незнакомые им ландшафты и названия, повторяли себе и друг другу вечную формулу-молитву всех скитальцев: «Может быть, хоть здесь будут дети наши жить спокойно и счастливо…».
Но Аугуста все это уже мало интересовало: ему были безразличны и Германия, и былая мечта о Поволжье. Он жил тут, у себя дома, при своем молодом саде, со своими детьми и внуками, рядом с родными могилами, и надеялся когда-нибудь, честно выполнив свое земное предназначенье, спокойно и достойно лечь навеки рядом с теми, кого любил.
Однако, и этой его надежде не суждено было сбыться. Еще один вираж судьбы, связанный с общим виражом истории страны, разрушил все. Этот личный крах был связан для Аугуста с гибелью Советского Союза.
Лет через десять, в своем дневнике Аугуст Бауэр напишет:
