В лагере нет мелочей. Каждая вещь может стать залогом жизни. Или смерти. Старая гнутая ложка, дырявая миска, пуговица, даже кусок проволоки полезен: ведь это и шнурок, и нитка, чтобы пуговицу приладить. Кубик маргарина на него, конечно, не выменяешь, но четверть хлебной пайки вполне. Тут все меряется едой, Виланд, это главная валюта лагеря, голод тут – основное чувство: с ним просыпаются, с ним существуют, с ним умирают. Я упустила момент, когда он стал определять мое существование. Это происходит как-то внезапно. Кажется, еще вчера ты удивленно смотрел на прокисшее молоко или заветренное пирожное и гневно просил кухарку быть повнимательнее. А вдруг оказывается, что твой впалый живот и похлебке рад. И хорошо, что она горячая и с кусочками овощей. А еще через день ты за любую плесневелую горбушку назовешь чужого другом или… хозяином. Когда я жила в прошлом бараке и давали ложку маргарина или кусочек конской колбасы, хоть и прозрачный совсем, это был праздник. Еда таяла во рту… И за это ощущение ты готов на что угодно: и торговать собой, и обманывать, и убивать, наверное. Я хорошо помню то состояние, когда получала паек раз в сутки. Только самые стойкие могли сохранить часть хлеба до утра. А до следующего вечера – никто. После работ к вечернему аппелю голод становится одуряющим. Слабость такая, что каждый шаг за тысячу, земля плыла под ногами, перед глазами туман. Никакие слова не передадут стоячий голодный обморок. Ты не поймешь, пока сам не… Я расскажу. Есть еще такая конечная точка бессилия. Вроде бы ты еще медленно переставляешь ноги, но во время очередного шага вдруг замираешь, в глазах темнеет, перестаешь понимать, кто ты, где ты. Слабость до умственного помрачения, и сердце тоже не понимает, нужно ему еще биться или можно уже упокоиться. Потом ты слышишь стон. Это твой стон. Но надо справляться любой ценой. Не падать! В какой-то момент возникает небольшое просветление. Нужно успеть ухватиться за этот просвет и вытащить себя… до следующего такого стоячего обморока. Тебе, высшей расе, не понять: голодное дыхание – оно особенное. Это не неприятный запах изо рта, а запах внутренностей, которые готовы переварить сами себя. С каждым выдыханием ты ощущаешь дух своего нутра, оно страшно голодно, его распирает от голода, и вот у тебя уже раздутый живот, а все остальное, наоборот, усохшее, истонченное, заостренное. И зубы, зубы! Я тебе объясню. Иногда ночью проснешься, а вокруг не храп, а скрежет челюстей. Многим снится, как они едят. До хруста в зубах молотят… Так зубы и стачиваются… о несуществующую еду. Мучение просыпаться после таких снов с пустым животом и продолжать дышать голодом. Как жить в таком состоянии постоянно? А еще и выполнять тяжелую работу? А остаться человеком? Мрак. Если бы меня не перевели, то уже бы…
И Бекки вдруг уставилась на меня страшным взглядом. Я молчал. Как и всегда, молчал. Она подалась вперед. Понимание пронзило и исказило ее заострившееся бледное лицо. Она осознала с абсолютной ясностью.
– Ты… это ведь ты сделал, – прошептала она.
И, откинувшись, обессиленно обмякла на стуле.
