– Безусловно… Наша идеология снова сыграла против нас: великая немецкая мать, хранительница очага, не осквернит себя производством военных орудий и все в таком духе. В теории это прекрасно и возвышенно, не спорю, но на практике войны – глупо и непрактично. Взять тех же русских женщин, которых Гиммлер в своих интимных фантазиях видит копающими нам противотанковые рвы, – они все встали за станки, высвободив мужские руки для фронта.
– Они не вставали, Габриэль. – Я наконец отвел взгляд от неба и выразительно посмотрел на доктора: – Они там всегда были.
– Пожалуй, соглашусь, – подумав, кивнул он, – у русских что в войну, что в мирное время… Вы про их дороги слышали? Это же мрак Средневековья.
– Это стратегический маневр, – снова усмехнулся я.
– В любом случае наших подростков, которых со школьной скамьи отправляют в мясорубку, мне искренне жаль. Нам остается уповать только на то, что этот нелепый альянс наших врагов развалится и нам удастся оперативно влюбить в себя одну из рассорившихся сторон. И этот вариант вполне вероятен, разве нет? С одной стороны, напрочь капиталистические взгляды, с другой – напрочь марксистские. Они просто по природе своей не должны находить никаких точек соприкосновения.
– Мы – их точка соприкосновения, Габриэль. Но вы правы. Как только нас не станет, случится то, о чем вы говорите, – их союз развалится. – Я посмотрел на часы: – Прошу меня извинить, мне нужно идти.
И я торопливо направился к машине, надеясь, что сегодня обойдется без авианалета. Великий рейх меня ныне не интересовал, как и его решенная судьба. Была лишь одна причина, по которой я жаждал, чтобы бомбардировка нас миновала.
В своем умопомрачении я не замечал ничего. Имея возможность хоть пару раз в неделю прикоснуться к ней, целовать, ласкать и прижимать к себе до хруста в костях, я совсем потерял голову. Я перестал понимать, что происходит вокруг. В жизни появилась лишь одна правда, и она была сосредоточена в тех нескольких часах, пока «заключенная № … прислуживала немецкому офицеру». Я целовал каждый сантиметр ее хрупкого, изуродованного прошлым голодом, болезнями и тяжелым трудом, но самого прекрасного тела, мои пальцы выучили каждую косточку, обтянутую тонкой кожей, я блуждал горячими губами по ее упругим икрам, крохотным пяткам и мелким пальчикам, я терзал зубами обвисшую худую грудь – самое сладкое, что было у меня во рту за всю мою никчемную жизнь, я терся щекой о ее голову с жесткими короткими волосами, хватал губами ее уши, оставлял красные следы на шее, упивался запахом ее терпкого пота и брал ее с таким неистовством, будто она была самым крепким созданием из всех, что я встречал. Отныне я дышал этим маленьким лагерным эльфом с номером на руке и не представлял своего существования без нее. О господи, когда мы оставались одни, я готов был пожрать ее тут же, только бы не отпускать от себя. Хотел прорасти в нее, впитать всю без остатка. Я медленно сходил с ума, когда она возвращалась в свой лагерный барак, и жил ожиданием новой встречи. Я продолжал служить нацистскому рейху. И я продолжал касаться тела еврейки. Это тело было для меня величайшей святыней.
Я снова гладил ее, ведя ладонью по заостренному носу, острому подбородку, смотрел на острые локотки. Ощетинилась остротой, колючая.
Бекки жевала булку с фруктовым мармеладом. Я упивался этой картиной. Кусочек мармелада упал на ее голую грудь, я подался вперед и аккуратно схватил его губами. Я уже хотел ее снова. Пусть без финала, я хотел сам процесс.
– Непривычно, что эсэс смотрит так.
– Как?
– Как на человека.
Я отвернулся.
– Знаешь, за что тебя ненавидят лагерные? – неожиданно спросила она.
– А они меня ненавидят? Именно меня?
– Еще как. Ты красивый. Ты очень красивый. Такие, как ты, хуже, чем наши охранники. У тех по их перекошенным и ожесточенным мордам понятно, что они за чудовища. Их действия оставили следы на их лицах. А вот ты… ты другое дело. Ты сможешь обмануть, когда все закончится.
Я не нашелся, что на это ответить.
– Говорят, в газовых камерах топят хорошо. Зачем вы это делаете? – Как всегда, ее вопросы были внезапными и бессвязными, словно у малого ребенка, познающего мир вокруг себя. – Обогреть хотите перед смертью?
– Это связано с «Циклоном», в тепле он быстрее действует.
– Чтобы люди меньше мучились?
– Чтобы можно было прогнать больше партий.
Мы внимательно смотрели друг на друга. Я был сам себе омерзителен в своей откровенности, но что-то чумное рвалось изнутри и гнало меня. Возможно, то же, что рвалось и из нее, когда она с вызовом рассказывала, до каких низов опустилась в лагере.
– Вас расстраивают обвинения в зверствах?
В ее взгляде не было упрека, как и в голосе. И я знал, что она не смогла бы разглядеть и в моих глазах хоть тени брезгливости, когда во всех подробностях рассказывала, что ей доводилось делать в Биркенау. Ни ненависти, ни отвращения друг к другу у нас не было. Была лишь горечь от осознания того, как мы с ней жили.
