В столовой уже собирались на ужин. Габриэль болтал с офицером из комендантского штаба. Спрятав письмо в карман, я всех поприветствовал.
– А мы тут обсуждаем любопытную статейку в «Фёлькишер Беобахтер»! – Габриэль жестом пригласил меня за свой стол. – Смысл в том, что в случае «совершенно фантастического и невозможного поражения Германии», – высокопарно процитировал доктор, – врагу не должно достаться ни единого камня от наших военных, промышленных и транспортных объектов. Все должно быть уничтожено нами же самими, по мнению автора: каждая дорога, ферма, все системы связи, электро– и газоснабжения, гидростанции – все должно быть взорвано! Каждое поле и каждая река должны быть отравлены! Архивы и картотеки сжечь, весь скот забить, все произведения искусства изуродовать. Одним словом, оставить мертвую пустыню. Как вам? Каков финт, а! Собственными руками мы должны будем превратить Германию в руины. Не оставить ничего, что может быть использовано врагами. Но я добавлю: и ничего, что помогло бы нашему народу выжить.
– Думаете, фюрер это допустит? – с недоверием произнес офицер.
– Думаю, фюрер и даст отмашку, – проговорил я.
– Как элегантно все закольцовывается, – проговорил доктор, – вопреки всем обстоятельствам один народ нам все же удастся откатить до времен темного Средневековья и погрузить его в полный мрак невежества. Увы, это не русские и даже не евреи. Наш фюрер как любовник-неудачник: если Германия достается не ему, то он скорее покончит с Германией.
– Неуместный сарказм, доктор Линдт, – возмутился я, сурово глядя на Габриэля, и напомнил: – Секретное чудо-оружие.
Тот едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.
– Я слышал, что Гиммлер собирает команду смертников, которые будут сбивать бомбардировщики прямым столкновением, – с полной серьезностью проговорил офицер из комендантского штаба.
Смех доктора выплеснулся на всю столовую.
– Браво, это безысходность совершенно нового уровня! – Он поднял стакан со шнапсом. – О, по этому случаю анекдот! Сейчас очень популярен среди берлинцев. Летят Гитлер, Гиммлер, Геринг и Геббельс в самолете. Самолет терпит крушение. Но кто-то все-таки выживет. Кто?
Мы с офицером промолчали.
– Немецкий народ! – ответил доктор и снова захохотал.
Но я ел молча. Габриэль постепенно посерьезнел.
– Хотелось бы выбраться из этого ада любой ценой. В качестве победителя или проигравшего – дело второе. Десятое, если совсем откровенно. Не смотрите на меня так, я не предатель – я патриот Германии, у которого осталась еще капля здравого смысла. Мы проигрываем эту войну, и каждый новый день подталкивает нас к могильнику, из которого не выбраться. А я, видите ли, хотел бы выбраться, я хочу жить, в этом парадокс.
Мы продолжали молчать.
Я смотрю из окна на лагерь, который ночь заботливо спеленала чернотой. Без прожекторов, которые теперь часто отключали из-за угрозы авианалетов, глаз не различает очертания бараков – все слилось в одну общую массу. Не лагерь, а один большой могильный камень, но я вижу сквозь него. Вижу ее, лежащую на нарах с еще тремя под одним одеялом. Да, я помню, что ее перевели в чистый барак, но по-прежнему вижу ее на самом дне – там, куда я спускался лишь один раз, когда узнал, что она в Аушвице. Я вижу ее, зажатую холодными телами. Эта тройка без лиц – очередная масса. Но ее я вижу отчетливо – каждую морщинку, забитую пóтом и грязью, каждую воспаленную царапину на руках, вытянутых вдоль тела, каждый седой волосок на совсем молодой голове. Я вижу, как тяжело вздымается ее грудь во сне, зажатая с обеих сторон соседними номерами. Как она хочет вдохнуть глубоко, но не может. Мы единое целое. Ее тело – мое тело, ее душа – моя душа, ее боль – моя боль, не может вздохнуть она – задыхаюсь я. Я вижу тебя, Бекки. Я схожу с ума от того, что вижу. Я хочу прийти сквозь эти стены и взять тебя. Забрать себе, в себя, вобрать, вернуть, восстановить единое целое. Но я не могу. Все, что я могу, – только желать. И я желаю… Чтобы на нарах ты не лежала с краю в вашей четверке. Тогда одеяло укроет тебя полностью. Грязное, вонючее, засаленное одеяло, кишащее вшами, которое может подарить тебе хоть каплю тепла, – вот о чем я мечтаю во снах.
Я отвернулся от окна и подошел к кровати. Лег не разуваясь. Уставился в потолок. Я гиб заживо. Должно быть что-то там, после, за чертой последнего вдоха. Человеческое существование настолько искажено, что оно не может этим лишь закончиться. А если там пустота и ничего нет, то наша жизнь – величайший обман.
Мысли наплывали одна на другую, не давали уснуть. Образы, один отвратительнее другого, терзали меня. Я силился выкинуть их из головы, но они цепко держали мой разгоряченный рассудок. Я раз за разом повторял себе, что ее не было в том грузовике, который сбросил раздетых женщин на мерзлую землю, как груду гниющих овощей, но мой разум упорно видел ее тонкую фигуру в куче переплетенных тел. Я с ужасом смотрел, как она уперлась трясущимися руками в обледенелую землю. Недовольный окрик охранника:
– Поторапливайтесь, ленивые дряни!
