Первое, о чем подумал Асавин, увидев извивающуюся хвостатую тварь: добить ее, пока она слаба. Он взвесил в ладони обнаженную дагу и приготовился к осторожному спуску, но рыжий мальчишка тут же повис на его руке. “Не убивай! — вопил он. — Пожалуйста, не надо!”, а затем к нему присоединилась Дивника: “Негоже губить беззащитного!”. “Это Морок-то?”, - хотелось крикнуть Асавину, но рука сама собой опустилась. Зачем послушался? Захотел сыграть в благородство перед жрицей. Она не из тех девушек, кого можно впечатлить речами или наглостью. Только широкие рыцарские жесты, но благородство — марш-бросок к могиле. Асавин любил жизнь со всем ее гнильем и несовершенством. Если в сочном яблочке завелся червячок — укуси его с целого бока и будь благодарен судьбе, пославшей столь ценный подарок. “ Какой же червячок таишь ты, праведница? ”. Странное желание найти его и вытянуть на свет не поддавалось разумному объяснению, и это лишь подогревало интерес к девушке.
К счастью, тварь лишилась сознания от боли, когда Асавин пошевелил застрявшие в ней щепки. Вытащив несколько наиболее опасных обломков, блондин вытянул Морока из ямы. Легкий, словно девица. Из открывшихся ран тут же хлынула кровь, похожая на травяной сок с характерным горьковатым запахом. “Сдохнет”, - решил про себя Асавин, пока Дивника пыталась зажать то одну, то другую рану. Затем она ахнула:
— Быть того не может!…
Поглядев на распластанное тело, Эльбрено присвистнул. Страшные раны стягивались прямо на глазах.
— Милая, тебя только это удивляет? — улыбнулся он, присев рядом с ней на корточки. — А все прочее? — он картинно всплеснул ладонью, словно герольд, представляющий двору знатного аристократа.
Теперь чужак предстал во всей красе. Черты — изящней и тоньше, чем у людей, слишком большие для человека глаза. Между бровями — два одинаковых зеленых бугорка, словно родинки-близнецы. Длинный, гибкий хвост лежал безвольной плетью, и скорпионье жало на его конце завершалось тонкой иглой. Сквозь ворот расшнурованной рубашки виднелась безволосая грудь, в которой мерцал небольшой каплевидный камушек. Опутывающие его венки слабо светились сквозь голубую кожу. Асавин видал акул и слышал о вакшами, но что б такое… Такое не встречалось ему даже в книгах.
— Он… не человек, — пробормотала Дивника, разглядывая тряпицы, перепачканные в зеленой крови.
Асавин насмешливо фыркнул, а затем спросил Курта:
— Ты знал?
Мальчишка покачал головой:
— Нет, но теперь многое стало ясно…
Асавин огляделся по сторонам. Нужно было связать этого красавчика, пока не очнулся:
— Что именно?
Курт кивнул на чужака:
— Он — виаль.
— Понятия не имею, о чем ты…
— Нолхианин из Вечноосеннего леса.
— Да ну? — хмыкнул блондин, рыская в тряпье, сваленном по углам погреба. Из этого можно придумать подобие пут, а для крепкости смочить в воде. — Откуда тебе знать? И вообще, зачем он тебе живым?
— Знаю, — упрямо нахмурился оранганец. — И не твое поганое дело.
Эльбрено задумчиво поскреб щетину. О нолхианах он читал только покрытые пылью легенды да отрывки из Закона Благодати, но все они сходились в одном: добра от них ждать не стоит. Он накрепко связал безвольного пленника мокрыми тряпками, а затем, немного подумав, заткнул рот кляпом, полюбовавшись на ровные белые зубы с двойным набором клыков.
На какое-то время воцарились тишина и спокойствие, а затем мальчишка вдруг разрыдался. Всхлипывания Курта нервировали Асавина больше, чем едкий запах свежескошенной травы, который, казалось, проник в каждую щелочку погреба. Вспоминалось покрытое холодным туманом поле, и это бередило какую-то слабую струнку на душе. Размазывающий сопли молокосос, жалеющий погибшего мальчика, тоже вызывал неуютное чувство. Хотелось дать ему крепкую затрещину, но останавливала Дивника. Она присела рядом с ним и зашептала слова успокоения. Когда болезненно застонал Тьег, отвлекая на себя внимание жрицы, Эльбрено облегченно вздохнул. Сцены утешения вызывали у него смутное раздражение.
Когда Тьег притих, пленник очнулся. Он вперился в Эльбрено матовыми, черными глазами и заерзал на месте, проверяя путы на прочность. Мокрые тряпки крепко его держали.
— Хорошо выспались, господин нелюдь? — поинтересовался Асавин, невольно стараясь приободрить себя насмешливым тоном.
Морок изогнул брови, и кончик хвоста приподнялся, словно потревоженная змея.
— Я выну кляп, если не будете глупить, — продолжил Эльбрено, кивнув на поблескивающее жало.
