Казалось, ее сковала неловкость: чересчур напряженная для хозяйки, она стояла, опираясь на кухонную тумбу, и словно не находила себе подходящего места: чуть сдвигалась то в одну сторону, то в другую, то отклонялась ближе к гарнитуру, то, напротив, переносила вес вперед, как если бы лишилась опоры.
— Давай торт, — недолго думая, ответил Дима, много более увлеченный осмотром кухни, чем возможностью поесть.
Просторная, светлая комната с вполне приличным, последние лет десять стоявшим здесь мебельным гарнитуром и такой же давности электроникой, чистая, опрятная и упорядоченная, тем не менее с первого взгляда заявляла, что квартира — съемная. В таких квартирах на кухне всегда чего-то не хватало: лишней утвари, ломящейся из шкафов посуды, привезенных из путешествий магнитов на холодильнике и вытяжке над плитой — всего того, что копится, если людские порывы к стяжательству не сдерживаются перспективой скорого и внезапного переезда.
Найдя взглядом на широком, углубленном подоконнике собственный букет, Дима, к своему удивлению, сразу же заметил за ним другой — огромный; наверное, с сотню белых роз.
— Ого, по какому поводу такой букетище? — Вопрос вылетел из него раньше, чем он успел бы, проконтролировав интонацию голоса и выражение лица, избавить их от намека на уязвленную ревность.
Лара, заглянувшая в холодильник, обернулась к Диме с тортом в руках.
— Что? — она ответила с паузой, будто ей потребовалось время, чтобы вспомнить, откуда в ее квартире взялась пафосная охапка роз. — Это часть подарка от фирмы.
— Подарка?
— На день рождения.
Дима резко поддался вперед.
— У тебя был день рождения? Когда?
— Вчера. — Пожав плечами, Лара вернулась к тумбе и потянулась за ножом.
— И ты не сказала?
— Это ни к чему.
— Как кстати я притащил тебе свой уникальный подарок, не находишь?
— Да, ты прямо попал, — в ее голосе послышалась шутливая насмешка.
Молча наблюдая, как Лара совершенно спокойно разрезала торт, разложила по тарелкам куски, затем расставила посуду на столе, Дима пытался не обращаться внимания на пробивавшиеся внутри злость и обиду. Он отлично понимал, что с лариной точки зрения эта информация не имела никакого значения, но все равно досадовал. Ему хотелось бы ее поздравить, ему — на худой конец — хотелось бы знать о ней хоть что-нибудь.
Ничьей вины в том, что важных мелочей о Ларе он еще не знает, не было. Так сложились обстоятельства их знакомства. Он сам лишь недавно разобрался со своими чувствами, но теперь подозревал, что разобрался плохо. Потому что сила желания узнать о Ларе чуть ли не все, проявившаяся сейчас, его удивила.
Он попытался вспомнить, каким был его интерес к девушкам, в которых он когда-то был влюблен, но скоро догадался, что сравнение не совсем корректно: в прошлых отношениях от не страдал от недостатка сведений о понравившейся девушке, прежде чем зарождался хотя бы намек на серьезную привязанность, он легко успевал многое выяснить за время общения.
До Лары он никогда не сталкивался с этой странной, малообъяснимой двойственностью ощущений: он не знал о личном Лары практически ничего и жаждал узнать хотя бы крохи, чтобы иметь основу для умозрительных, подтвержденных фактами, выводов, а не догадок; вместе с тем, общаясь с ней, он был полон уверенности, что знает все: что она сделает, скажет, как улыбнется, выгнет в удивлении брови, фыркнет от недовольства. Он не мог расшифровать подобные чувства в слова, но они были достаточно ясны, чтобы большую часть времени ему легко верилось, что он понимает Лару на совершенно ином уровне, имеющим мало общего с обычным знакомством.
За чаем они болтали о всякой ерунде, и Дима не набрался смелости испортить Ларе настроение беспардонными вопросами о ее семье, хотя любопытство росло с каждой совместно проведенной минутой. Неосознанно он раскручивал ускользнувшие от его ума в начале мелочи: она рассказала об отце — и это объясняло, почему прежде они никогда его не вспоминала, но что тогда с ее матерью? Жива ли она? Если да, то почему он и слова о ней не слышал? Как именно погиб ее отец? Что вообще у Лары за семья? Каким было ее детство? Кто ее друзья?
Наконец, Лара поднялась, занялась уборкой со стола, Дима предложил помощь, надеясь оттянуть время отбытия домой; он уверился, что скоро его попросят уйти, что было странно: вряд ли Лара считала, что он приехал отдать ей цветы и выпить чая. Однако непривычные для них посиделки за столом почему-то выбили его из колеи.
— Брось, — она, разумеется, легко отмахнулась от его предложения, — что я, не загружу посудомойку?
Едва она закончила, он подошел к ней со спины, надеясь получить свой кусочек близости, склонялся все ближе, улавливая знакомый аромат волос. Весь вечер он мечтал к ней прикоснуться и не мог больше ждать, не мог бороться с собой.
Стоило ему накрыть ладонями ее руки и провести большими пальцами по коже каждого запястья, Лара вдруг сама инициировала их сближение, развернувшись лицом к нему, взяв за руки, потянула к себе, выдохнула практически в губы:
— Иди ко мне.
