Его мать, понятное дело, впала в истерику от такого поворота событий. Он вернулся в Кембридж на микроавтобусе вместе с Ханной, Джоэлом и Капитаном Кранчем, чтобы собрать вещи в общежитии, а оттуда они направились в Нью-Йорк, где Джона хотел оставить свои пожитки, которые ему вряд ли понадобятся на ферме. Подушка, одеяло и кое-какая одежда – вот все, что ему было нужно. В лофте на Уоттс-стрит мать закатила сцену: она давила на то, что, по ее мнению, Джона обладает достаточно независимым мышлением, чтобы попасть в сети какой-то «банальной секты». Один из друзей-музыкантов пришел оказать ей моральную поддержку, и они вместе пытались спорить с Ханной и Джоэлом, которые собаку съели на том, как не ввязаться в спор с разъяренным родителем. Чем больше раздражалась Сюзанна Бэй, тем спокойнее говорили с ней Ханна и Джоэл. В какой-то момент Ханна сказала ей:
– Мы можем воспринимать это по-разному, но должна признаться, что восхищаюсь вашей музыкой.
Когда Джона между делом упомянул, кем была его мать, Ханна сказала, что очень хотела бы познакомиться с ней; для Джоны это стало еще одной причиной возвращения в Нью-Йорк.
– Вот как? – удивилась Сюзанна. – Спасибо.
– Я выросла, слушая ваши песни, мисс Бэй, – продолжила Ханна. – У меня есть все ваши записи.
– Даже та, что в стиле диско-фолк? – спросил Джона с неоправданной жестокостью.
– Эта запись была ошибкой, – резко ответила мать. – И ты, Джона, ты тоже сейчас совершаешь ошибку. Мы все совершаем поступки, о которых жалеем впоследствии. Ну же! Ты ведь только получил диплом МТИ. Ты такой способный, можешь заниматься, чем захочешь, неужели взамен ты выбираешь жизнь на ферме и учение какого-то корейца, который мнит себя мессией?
– Да, ты прекрасно обрисовала ситуацию, – сказал Джона, схватил свои старые одеяло и подушку и перекинул их через плечо. Он понимал и не понимал одновременно, что действует сейчас очертя голову. Он был так благодарен за то, что на этот раз решения приняты за него (не придется принимать решения), и он не будет охвачен такими чувствами, с которыми всегда тяжело справиться. Он и его новые друзья с собакой не спеша покинули лофт, сели в микроавтобус, направились обратно в Вермонт и вернулись на ферму к закату, как раз к молитве.
За три месяца Джоне основательно внушили учение Церкви, словно бы его мозг прошел идеологическую промывку. Мать была безутешна; она обратилась ко всем друзьям Джоны с просьбой: «Да сделайте же что-нибудь!» Поэтому осенью 1981 года Эш и Итан, посоветовавшись с Сюзанной, организовали для Джоны курс депрограммирования, который должен был состояться в номере гостиницы в самом центре Нью-Йорка. Отец Эш знал «нужных людей»; еще бы, у него всегда находились таковые. Все было готово, и Сюзанна согласилась заплатить за это жуткую сумму в пять тысяч долларов.
Первым делом нужно было увезти Джону с фермы; это, судя по всему, было намного сложнее самого депрограммирования. Итан, Эш и Жюль повезли Сюзанну в Вермонт, чтобы встретить Джону, осмотреться и каким-то образом доставить его домой на следующий день. Все четверо остались на ужин и переночевали на ферме. Они, в отличие от Джоны, совсем не хотели побольше узнать о том, что видели и слышали за ужином и в амбаре. Единственное, чего они хотели, – это увезти оттуда Джону.
– Слушай, Джона, – заговорил Итан утром после завтрака, – я тут кое-что почитал перед нашим приездом. Пошел в Публичную библиотеку Нью-Йорка и попросил всю информацию о Церкви объединения на микрофишах. Некоторые из ее учений просто оскорбительны. Мун, вероятно, страдает манией величия.
– Нет, Итан, это не так. Он мой духовный отец.
– Вранье, – парировал Итан.
– Я тоже кое-что знаю о
– Что ж, по крайней мере, ты помнишь, о чем мы когда-то разговаривали, – заметила Жюль. – Это здорово, Джона. Это начало.
– Некоторые поучения попахивают антисемитизмом, – продолжил Итан, – и лично меня как еврея это оскорбляет. Как можно говорить о том, что казни евреев в концлагерях – это была кара Господня за то, что они не признали в Христе Спасителя? К тому же последователи Муна должны отречься от своей личности и творческого начала, а ведь это то, что все мы так высоко ценим. Если Вундерлихи и научили нас хоть чему-то, то именно этому. Ты чего-то боишься? Это потому, что тебе было сложно признать, что ты гей? Никого не волнует, что ты гей, Джона. Не сдавайся, не возвращайся в самое начало. Будь собой, влюбляйся, спи с парнями, делай все то, что делает тебя тобой. Не позволяй себе быть ведомым извне какой-то ригористичной философией. Делай что-то. Играй на гитаре. Создавай роботов. Нам ведь это дано, разве нет? Ведь по сути мы только и можем, что творить что-то, пока не умрем. Ну же, Джона, неужели ты подчинишься? Да я вообще не понимаю, почему ты оказался здесь!
