— Тогда, мальчики, мои дорогие мальчишки, каждый из нас должен дать клятву. — И, завораживая нас таинственностью придуманного обряда, все тем же низким, незнакомым голосом она размеренно произнесла:
— Я, друг и защитник всего живого, обещаю завтра быть лучше, чем был вчера. Мой девиз: «Через „не могу“ — к победе!» В том клянусь этой звездной ночью перед огнем костра, перед непрощающими глазами моих товарищей!
Наступило безмолвие. Потрескивали только горящие сучья. И все услышали, как далеко в урочище сдвоено ухнул, будто хохотнул, филин.
— Ты, колдунья! — прошептал маленький Колька-Горюн. Он испуганно оглянулся на лес, подтянул широкие на лямках штаны, переступил с ноги на ногу, как будто собрался удирать.
— А что? — вдруг встрепенулась Искра. — Хотите наколдую?..
Мне как-то не по себе стало от еехвастовства. Тихо, с вызовом, я сказал:
— Наколдуй!..
Тогда Искра широко раскрыла свои кошачьи, светящиеся во тьме глаза, отступила в ночь от высвеченного круга, позвала:
— Идите сюда…
Мы тесно встали на берегу Соженки, где на дне тихого плеса блестел звездами кусочек ночного неба, с неверием, в то же время и с тайным страхом смотрели на белеющую платьем Искру.
— Значит, наколдовать? — шепотом спросила Искра. — Тогдасмотрите. Видите звезду за сосной? Хотите — передвину ее вместе с небом?..
В оторопи мы дружно выдохнули:
— Хо-тим…
Искра поставила нас так, чтобы каждый видел одну и туже яркую, осторожно мерцающую звезду под отходящей от ствола сосны сухой веткой, приказала закрыть глаза и не двигаться. И начала вкрадчивым, каким-то колдовским голосом говорить:
Какое-то время она выдерживала нас в неподвижности, потом скомандовала:
— Теперь смотрите!..
Мы раскрыли глаза и в изумлении увидели: та звезда, про которую загадали, которая была ниже темной полосы ветки, теперь ярко, насмешливо сияла выше, над ней!
— Колдунья, колдунья! — закричал маленький Колька, придерживая штаны, он бросился бежать к деревне.
Мы было рванулись перехватить Горюна, но Искра остановила.
— Сам вернется. Он ничегошеньки не понял!.. А теперь, — приказала она, — распалите костер. И каждый пусть повторит клятву.
Такой вот выдумщицей была Искра. И выдумкам ее покорялись и Серега, и Ленька-Леничка, и я.
В один из дней Искра устроила испытание.
— Хочу знать ваше мужество! — сказала Искра. Где-то она вычитала, что в Африке, в каком-то племени, юношей испытывают на стойкость к боли, прежде чем вручить им оружие. К спине прикладывают сплетенное из веток решето с черными кусачими муравьями, и каждый из будущих воинов должен сколько-то времени выстоять, давая муравьям изгрызать свое тело.
В жаркий полдень Искра привела нас к муравейнику. Крупные рыжие муравьи все были в работе. Огромный лесной дом, сложенный из сухих сосновых игл, угрожающе шевелился от великого множества рыжих спин и голов.
Притихнув, мы молча глядели на муравьиное царство, не смея поднять глаза на Искру.
Искра подошла к подсыхающей без макушки елке, сломила свисавшую к земле лапу, осторожно положила на муравейник. В мгновение весь лесной город грозно заклокотал снующим туда-сюда муравьиным воинством. Еловую лапу вмиг они облепили. Запах едкой муравьиной кислоты защекотал нос.
— Кто первый? — спросила Искра тихо.
Мы опустили головы, дрожь прошла по нашим спинам.
— Первый — кто? — снова спросила Искра, в голосе ее звучала насмешка.
— Леничка? — позвала Искра.
По-девчоночьи нежное лицо Леньки-Ленички побледнело, в ямке между белыми бровями заблестел пот. Он судорожно вздохнул, покорно стал стягивать через голову рубаху.
— Возьми с муравейника ветку! — скомандовала Искра. — Теперь прикладывай!
Мы подняли глаза и увидели Искру. Она стояла к нам спиной, спустив до пояса свой цветастый сарафанчик. Впервые так близко я видел оголенную немальчишескую спину, и эта худенькая девичья спина с обозначенными, словно крылышки птенца, лопатками, с впадинкой позвонка, плавно изгибающейся и уходящей под рыжее пламя волос, эта обтянутая нежной загорелой, мне все казалось, золотистой кожей спина не была предназначена для такого страшного испытания.
То, что перечувствовал за эту минуту я, пережил (я это видел) и Серега. Он шагнул к муравейнику, сдернул с себя рубаху, встал между Искрой и Ленькой-Леничкой.
— Ты не имеешь права принимать на себя нашу боль, Искра, — сказал он с твердостью вдруг повзрослевшего человека. — Это не для тебя. Это — для нас.
Леньке-Леничке, растерянно державшему еловую лапу, он тихо приказал:
— Прикладывай!
Ознобно дернулись Серегины плечи, когда лапа прижалась к его спине, но тут же он словно закаменел. Я видел только крепко стиснутые толстые его губы и черноту широко раскрытых зрачков.
Муравьи расползались, вгрызались в кожу, лезли под волосы, спина как будто сочилась кровью.
