Потянувшись, Рип скрещивает перед собой ноги в лодыжках, и я опускаю взгляд на его крепкие бедра, а потом снова смотрю в глаза.
– А вот это уже интересный вопрос.
Не в силах сдержаться, я подаюсь вперед, как собака, которую поманили косточкой.
– И?
– И… однажды я тебе расскажу.
Вот мерзавец.
Я закатываю глаза и устраиваюсь поудобнее.
– Когда?
Он улыбается, отчего выглядит особо привлекательным.
– Когда ты перестанешь на меня злиться.
Сделав глоток, я упиваюсь появившимся в груди теплом, которое спускается по телу.
– Ладно, храни свои секреты.
– Храню. Как и твои.
От его ответа внутри все сжимается. Я знаю, что сижу здесь ночью и притворяюсь. Притворяюсь, что он не король Ревингер, притворяюсь, что он не составляет заговоры и интриги.
– И почему же ты хранишь мои секреты? – настороженно спрашиваю я.
Мы уже так глубоко спустились в этот ров, что не понимаю, почему бы не пройти дальше? Возможно, это единственная возможность поговорить с ним по душам, пока наши стены не разбились под покровом ночи.
– Потому что мне так удобно. – Его взгляд пронзает меня, как протыкает игла крылья мотылька, и даже больно так же.
В глубине души оседает разочарование, как камни на дно океана. Значит, это предупреждение. О том, что, если ему удобно так сейчас, не означает, что это будет длиться вечно. Будь на его месте Мидас, он бы подождал и воспользовался этой информацией, пока не наступит подходящий момент. Так поступило бы большинство королей.
Ни в коем случае нельзя доверять томлению и трепету сердца. Все, что произошло сегодня вечером, – то, как он нес меня, его слова, жар бедер между моими ногами, губы, касающиеся моей щеки, – все это украденные мгновения. Мгновения, которые мы себе позволить не можем. Нет, когда у нас настолько разные цели. Может, Рип и Золотая пташка могли улучить эти минуты, но Ревингер и Аурен? Никогда.
Как бы мне ни хотелось, чтобы все было проще, иначе… этому не суждено случиться, и я не могу делать вид, что это не так.
Рип выпрямляется.
– Вот и оно.
– Что именно?
Он показывает на мое лицо, словно прочитал в нем какую-то тайну.
– Ты только что вспомнила, что я – король Слейд Ревингер, а не просто… это.
Отрицать не смею. Не могу. Отчасти чувствую вину, но это правда. Если бы он был только Рипом, все было бы не так сложно.
– Я не могу доверять королям. – Скрыть нотки сожаления не получается, как и тихое желание в этих многозначительных словах.
Он наклоняется вперед, упираясь согнутыми локтями о колени.
– Ты можешь мне доверять.
Я выдаю свое отчаяние. Знаю это, поскольку ничего не могу поделать с тем, как вспыхивают мои глаза, как наклоняется к нему тело.
– Докажи. – Не с ноткой снисхождения. Не полная сомнений. Я молю его, требую, чтобы он это сделал.
Словно услышав мою мольбу, Рип поднимается с кресла. Его мощное тело выпрямляется, шипы медленно показываются из рук и спины, как когти, торчащие из лапы хищника.
Этот хищник неспешно приближается ко мне одним продуманным шагом за другим. Он опускает руки на подлокотники, и я прижимаюсь головой к спинке кресла, когда он наклоняется и крадет весь воздух.
– Докажу, – шепчет он, и у меня перехватывает дыхание.
Рип меняется прямо у меня на глазах, магия кружит вокруг него струйками пара. Я скована его стихийной силой, которая мягко выталкивается наружу. Ониксовые глаза становятся мшисто-зелеными, чешуя исчезает вместе с шипами, уши и скулы смягчаются, а вверх по шее тянутся крошечные трещинки, прочно укореняясь под бородой.
Сердце неудержимо колотится в груди, когда я смотрю в лицо короля Ревингера. Ладошки, сжимающие одеяло, становятся липкими. Бледная кожа, зеленые, как лес, глаза – такой мужественный и великолепный, что смотреть на него почти больно.
– Я рад, что ты выбрала себя, – тихо говорит он, и я приоткрываю рот, словно хочу поглотить звук его низкого голоса.
– Правда?
Я замираю, когда он поднимает руку и обхватывает мой подбородок, как будто желая убедиться, что внимаю его словам.
И я внимаю.
– Да, Золотая пташка. Потому что я тоже выбираю тебя.
Он опускается, а я поднимаюсь, как лента, зацепившаяся за согнутую ветром ветку.
Я касаюсь своими губами его губ, наши языки сплетаются, а потом мы внезапно целуемся так, словно умираем от голода.
Мы целуемся, как две столкнувшиеся звезды, и наш пыл полыхает, угрожая сгореть, пока холодный мир вокруг меркнет в нашем свете. Мы целуемся так, словно нам нужно вкусить друг друга, чтобы не остаться навеки в темноте.
Я всем телом тянусь к нему, каждая лента развязывается, вытягивается, устремляется к нему, как крылья к ветру.
Ревингер обхватывает мой подбородок, повернув под нужным углом, и именно это – его лидерство, сила, но вместе с тем бескрайняя нежность – порождают во мне ощущение, что я могу пылать вечно.
Охвативший меня огонь никак не связан с гневом или кровной местью. Это чистое, алчное, болезненное желание, пульсирующее в венах, никак не ослабевает.
