Я снова и снова хожу по кругу.
– Осуждай меня за то, что я не могу его убить, – говорю я тихо, словно почти хочу, чтобы он это сделал. Может, и хочу. Может, это станет отличным наказанием, подходящим для девушки, влюбившейся в своего поработителя и оказавшейся в тяжелом положении. – Я понимаю, насколько жалкой выгляжу в твоих глазах.
Слейд будто что-то замечает в выражении моего лица, и его взгляд становится мягче. Гневное разочарование исчезает с хмурого лба. Слейд снова подходит ко мне, уже не так близко, но хотя бы заполняет пропасть, и я вдыхаю уже не такой холодный и резкий воздух.
Слейд медленно поднимает руку и проводит костяшками пальцев по моему синяку. Я таю от его прикосновения, как воск на подсвечнике, а в голове только одна мысль: каково было бы перехватить его тепло и сгореть в нем?
Я получаю одно простое прикосновение, а затем Слейд опускает руку, оставляя на моей коже покалывание. Он засовывает руки в карманы, словно ему нужно держать их там, чтобы больше не тянуться ко мне. Я пытаюсь себя убедить, что должна отстраниться от него, и все же каждый раз, как это случается, возникает ощущение, будто кто-то сжимает в кулаке мое хрупкое сердце, сминает его. Меня пронзает острая боль, когда Слейд встает напротив, внезапно выглядя недосягаемым.
Не важно, что его рубашка порвалась там, где вырвались шипы. Не важно, что он стоит в грязной библиотеке, полной гниющих книг. Не важно, что я увидела, как он почти потерял контроль. Слейду все равно каким-то образом удается выглядеть величественно. Грозно. Великолепно.
– Ты не жалкая, – тихо говорит он печальную песнь. – Ты просто еще не нашла его.
Я хмурю золотистые брови, задумавшись над тем, что означает его выражение.
– Что не нашла?
– Аурен, у каждого из нас есть предел. Однажды ты узнаешь, где твой. – Его мрачная сущность проходится по моей коже ласковым шепотом. – Ты узнаешь, насколько далеко тебя можно подтолкнуть, пока ты не перевалишься за эту грань. А когда это случится, когда ты найдешь свой предел, просто пообещай мне кое-что сделать.
Голос звучит хрипло, по щеке бежит одинокая слезинка.
– Что?
– Не падай. – Время замирает, когда Слейд наклоняется и целует меня в висок, а после шепчет на ухо: – Лети.
Я даже не осознаю, что закрыла глаза, пока снова не приоткрываю влажные веки. Но к тому времени Слейд уже молча ушел, поглощенный тенями.
Дверь библиотеки не захлопывается, когда я ухожу. Так было бы намного приятнее. Не писарям, которые наверняка мысленно меня бранят, а мне было бы безмерно приятно, учитывая мое настроение в данный момент.
Вместо громкого хлопка я получаю лишь тихий щелчок дерева. И тем не менее Озрик его все равно слышит и, дожидаясь меня, выходит из-за угла в черной кожаной одежде, которая выделяет его из тени.
Для такого огромного ублюдка он тихий, когда этого хочет. Как и все члены моего Гнева. Им пришлось обучаться этим навыкам на протяжении многих лет. Некоторые умения, вроде бесшумного передвижения, безобидны, тогда как другие… не такие уж и безвредные.
Бросив один-единственный взгляд, Озрик замечает выражение моего лица и приподнимает густую бровь. Я направляюсь к нему, а он внимательно смотрит на меня, поглаживая рукой каштановую бороду. Друг подходит ко мне и подстраивается под мой темп, и хотя я вовсе не низок ростом, Озрик затмевает меня своими размерами, покачивая массивным телом во время ходьбы.
– Так что, удачно навестил Аурен? – насмешливо спрашивает он с ухмылкой.
Я награждаю его свирепым взглядом.
– Почему бы тебе не проколоть нижнюю губу и не воткнуть пирсинг в обе?
У Озрика вырывается смешок, и он щелкает языком по крошечному символу Четвертого королевства в виде изогнутой ветки. Это единственный из жестов, который выдает его настрой. Озрик щелкает по символу языком, когда раздумывает, злится или веселится. Так что да, думаю, дело и впрямь дрянь.
– Она тебя обломала, что ли?
От раздражения пульсирует вена на виске. Я чувствую, что моя сила под кожей извивается, как зараженные вены, ищет исток, за который можно уцепиться. От ярости точно такое же ощущение, но я прекрасно знаю, на ком хочу ее выместить.
– Черт возьми, он ее ударил.
Озрик останавливается как вкопанный. Я поворачиваюсь к нему лицом, и он недоуменно смотрит на меня карими глазами, а круглое лицо, покрытое щетиной, становится красным.
– Какого хрена ты сказал?
Он знает, что может говорить со мной в таком тоне только потому, что мы стоим в безлюдном коридоре. Когда рядом другие, нам приходится соблюдать формальность. Но я не считаю Гнев ни своими подданными, ни слугами. В этом проклятом мире они – единственные, кому я доверяю. Потому, когда нам не нужно соблюдать придворный этикет, мы можем говорить откровенно.
Я рад гневу, что вижу у него на лице. Несчастье любит компанию, а вот злость от нее разрастается.
– Мидас ее ударил. После приветственного пира. У нее на щеке хренов синяк.
