Сильная тёплая струя била в грудь Джулиа́но Хосе́ де Гра́ссо, по прозвищу Ульти́мо[3]. Обильные капли падали ему на лицо и орошали вялый букетик ландышей, который он трогательно положил на линялую ткань камзола перед тем, как задремать в ротонде на старом Себи́льском кладбище рядом с Аргиевой дорогой.
Юноша происходил из древнего и славного рода, уходившего глубокими корнями в благодатную почву Конти́йского полуострова, омываемого изумрудными волнами Эне́йского моря. Отец Джулиано — добрый дон Эстеба́н, граф Лаперу́джо — давно растратил большую часть семейного состояния, добытого некогда в кровавых набегах на богомерзких асима́н и враждебные Иста́рдии страны. Несмотря на это прискорбное обстоятельство, родовая спесь в жилах мужественных потомков семейства де Грассо с каждым годом лишь крепла, словно доброе вино в глубоких подвалах Лаперуджо. И, конечно, это вполне определённым образом сказывалось на характере молодого сеньора Джулиано, девятого по счёту отпрыска благородного дона Эстебана.
Де Грассо только исполнилось семнадцать, он был молод, горяч и чертовски хорош собой. Матушка Джулиано любила повторять, что половина девушек Себильи мечтает накрутить его локон цвета густой полуночи себе на палец, а вторая половина жаждет выцарапать первой глаза.
Как и всякий юнец его возраста, де Грассо искренне верил, что ему уготовано великое будущее. С недавних пор он считался лучшими клинком Себильи, отправившим к праотцам дюжину самых известных фехтовальщиков округи. Да и могло ли быть иначе, когда дон Эстебан души не чаял в своём Ультимо, платя необрезанными серебряными арге́нтами за его обучение благородному искусству боя. И не кому-нибудь, а лучшему фехтмейстеру герцогства Сову́й! (Как утверждали верительные письма маэстро.) Правда, из пожилого сеньора уже начинал сыпаться песок, и настоящее ускорение ему придавали лишь газы, скапливающиеся в организме после употребления густой бобовой похлёбки. Но молодой де Грассо бесконечно ценил уроки старого мастера.
Злые языки поговаривали, что учитель сеньора — шарлатан, а Джулиано непростительно везёт. И скоро это везение закончится…
Маэстро Лоренцо — пожилой ветеран двух восточных компаний — по слухам, в день поединка был мертвецки пьян. Сеньору Берто́льдо лошадь отдавила ногу. Перуджи́но споткнулся и сам налетел на меч. Арнольфи́ни нещадно страдал от изжоги. И прочее, и прочее в таком же роде.
Все эти грязные сплетни, естественно, задевали дворянскую спесь молодого де Грассо. Джулиано закипал, всхрапывал, точно необъезженный трехлетний жеребчик. И всегда отвечал на шпильки насмешников единственным из доступных ему способов — дерзко улыбался тридцатью двумя белыми зубами и швырял перчатку в лицо завистникам.
Впрочем, этой ночью на старый погост его привели несколько иные обстоятельства: томные карие очи Бья́нки Кьяпе́тта — самой обворожительной девушки провинции.
Уже больше месяца Джулиано оказывал всяческие знаки внимания гордой и прекрасной сеньорите. Он ходил за ней к обедне в церковь, разглядывая нежный девичий стан с дальней скамьи; крутился поблизости во время прогулок юной сеньоры и её дуэньи; строчил восторженную чушь на вырванных из псалтыря страницах, складывал их в узкие трубочки и с помощью подкупленного слуги передавал эти послания в дом сеньора Кьяпетта.
Вчера Бьянка, наконец, соизволила ответить на его страстные письма короткой запиской, где изъявляла согласие на тайную встречу в полночь рядом с могилой её покойного деда.