— К чему вам эта ссора, друзья? Лучше помянем сеньора Санти, — поспешил вмешаться в назревающий конфликт маэстро Буонарроти, — хоть он и отбирал у меня львиную долю церковных заказов, но, признаю, был чертовски хорош. Земля ему пухом.
Все молча выпили.
— Сеньоры, а вам доводилось встречать ведьм? — осторожно поинтересовался Джулиано, исподволь косясь на суетящихся подавальщиц траттории.
— Эх, сеньор де Грассо, — проникновенно начал Антонио Альварес, — по мнению нашего уважаемого сеньора Медини, все женщины — ведьмы.
— Даже герцогиня? — уточнил Джулиано.
— О-о, уж кто-кто, а Изабелла Фларийская — первостатейная ведьмища! — хохотнул маэстро Буонарроти. — Антонио подтвердит.
— Конечно, ведьма, — легко согласился посол, задумчиво царапнув ногтями плохо выбритую шею. — Только такой ведьме, как она, было под силу опять слепить из подлого убийцы и развратника де Вико завидного жениха и оскорблённую невинность.
— Что-то я не понял, — невнятно пробормотал скульптор, с аппетитом уминая жирные куски угря, — неужели за убийство маэстро Санти чёртовому кондотьеру снова ничего не будет?
— Что вы! — отмахнулся сеньор Антонио, подстраивая струны. — Поруганная девица вчера объявлена невестой Марка Арсино, а покойный маэстро Рафаэлло — её тайным воздыхателем, подстрекателем и зачинщиком дуэли. Дайте срок, и де Вико снова выйдет сухим из воды.
— Вот подлец! — вспылил возмущённый Джулиано, втайне надеявшийся, что недавний скандал подпортит все планы заговорщиков.
— Ещё какой! — хохотнул шпанский посол. — Женщины таких ублюдков просто обожают.
— Что я слышу, сеньор Альварес? Неужели это ноты ревности? — напомаженный собеседник приподнял подведённую сурьмой бровь.
— Возможно, сеньор Медини. Очень может быть, — согласился шпанец, тихо перебирая шёлковые струны инструмента. — Такую женщину грешно не любить, не восхищаться её талантами и находчивостью… Жаль, что я всего лишь скромный посол.
— Не скромничайте, сеньор Альварес, — сказал маэстро Буонарроти, — лучше исполните для нас ещё какую-нибудь «балладу».
Шпанский посол запел что-то протяжное и лирическое на родном языке. Компания слушала певца, не прерывая, лишь изредка кто-нибудь подносил к губам кружки с янтарным вином.
Время в кругу мадеры, де Марьяно и трёх солидных, почти незнакомых собеседников бежало неторопливо. Сеньора Кьянти подносила новые блюда и исправно меняла пустые бутылки на полные. Мужчины перебирали последние городские сплетни, точно заправские кумушки, перемывали косточки всем известным при Папском дворе красоткам, пели и пили. Только Сандро казался отстранённым и не в меру задумчивым, тяжелее других переживающим смерть товарища по цеху.
Наконец де Марьяно встал, простился с подгулявшей богемой и направился к выходу. В дверях его нагнал Джулиано, который чувствовал себя несколько неловко в малознакомой компании и с радостью воспользовался поводом покинуть «Кошку».
— Проводить тебя до дому, — спросил Джулиано, с искренним сочувствием глядя на тощую фигурку де Марьяно, — пока кто-нибудь не пристукнул за ближайшим углом?
Художник тоскливо кивнул.
Зарядил унылый зимний дождь. Попав под его косые струи, юный художник, одетый в один лёгкий дублет и короткие щегольские бриджи из тонкой шерсти, быстро промок и замёрз. Он начал вздрагивать всем телом и безостановочно всхлипывать, точно какая-нибудь сопливая сеньора.
Придерживая стучащего зубами Сандро под локоток, Джулиано вскоре очутился на чистенькой улочке Святой Магдалены. Здесь всюду стояли уютные двухэтажные здания с высокими окнами, выходящими на сады Лукулла. Из ближайшей траттории пахло прелой листвой и тёплой сдобой. Группа хохочущих людей в пёстрых масках обогнала медленно бредущих приятелей. Город продолжал шуметь, жить и радоваться очередной карнавальной ночи так, словно маэстро Санти никогда и не существовало.
Сеньор де Марьяно отпер входную дверь, выкрашенную светлой, местами облупившейся охрой. Джулиано помог художнику подняться в занимаемую им мансарду и зажёг огарок свечи, найденный на полке у входа. Подрагивающий огонёк осветил просторную комнату, заваленную кипами бумаг, холстов и грунтованных досок. Покрытые голубоватой извёсткой стены от пола до потока закрывали эскизы, картоны, портреты и наброски. Горы подрамников с натянутыми, как барабан, полотнами громоздились у широкого окна. В центре возвышался маленький подиум, заваленный смятыми подушками и одеялами, скорее всего, в ночные часы служивший молодому художнику постелью. В помещении стоял приятный дух оливкового масла и минеральных пигментов.
Джулиано усадил дрожащего от холода де Марьяно на край подиума и сказал:
— Не переживай ты так. Это не худшая смерть для мужчины.
— Я п-подлец! О-он был мне к-как отец, всегда п-поддерживал, помогал во всём, — тихо пробормотал Сандро, давясь слезами, — а я, я даже не приш-шла, не пришёл с ним проститься. Ж-жалкий трус! Я себе п-противен!
— Чего же ты испугался? — удивился Джулиано. — Или среди собравшихся были твои кровники?