Искра божья полностью

Пальцы уже чуют тяжесть стального клинка. Снова в бой, в гарь и опостылевшую радость битвы!

— Мой господин уже проснулся? — негромкий голос с мягким асиманским акцентом заставил Арсино отнять ладонь от ноющих глаз.

— Чего тебе, Гизе́м?

По каменной дорожке, прихрамывая, шла старая женщина в терракотовом[57] платье. Годы и печали согнули её спину, убелили пряди, сморщили некогда гладкую персиковую кожу, вырвали часть зубов, иссекли лицо каньонами морщин. Но Арсино всё ещё помнил Гизем молодой и цветущей дочерью асиманского царя, захваченной им в западной пустыне много лет назад.

Ги-изем-м-м-м.

Её имя звенело серебряной монистой на тонком запястье, переливалось гематитом и аметистами песков Табе́ка. Чёрная грива волос непокорно рвалась из его руки. Агатовые глаза метали молнии. Злые кораллы губ изрыгали проклятья. Сердце билось, как у загнанной борзой суки. Гизем кусалась и царапалась, словно раненая тигрица, ломая ногти о его стальную кирасу. Она поклялась убить себя, если он обесчестит её. Но он всё равно взял эту женщину и брал до тех пор, пока она не понесла. После этого он охладел к ней.

Весной Гизем родила мёртвого мальчика. Наверное, она страдала. Он не знал этого наверняка, ему было всё равно.

С того времени что-то сломалось в гордой асиманке. Она стала кроткой, покорной и услужливой; прилежной рабыней, единственным желанием которой стало угодить своему господину. Он убрал стражу от её покоев, ибо больше Гизем не помышляла о том, чтобы свести счёты с жизнью. Со временем кондотьер сделал её главной ключницей дома, доверяя ей распределение доходов и заботы о прочих слугах.

— Ай-ай, нельзя сидеть на холодном камне, господин. Хотите я сделаю вам дугоб[58], чтобы все печали разом оставили вашу душу?

Арсино устало потёр переносицу и спросил:

— Скажи, Гизем, хотела бы ты вернуться на родину?

Рабыня упала на колени, прижалась лицом к ногам Арсино и заголосила:

— Прости меня, о солнце очей моих, о сокол моего сердца! Чем обидела тебя недостойная дочь Табе́ка, что ты гонишь меня прочь в пустыню, к шакалам и змеям на растерзание?

— Тихо! — сквозь зубы процедил де Вико. — Чего орёшь, глупая женщина?

— Или я не хранила твой дом в достатке и полном довольствии, или слыхал ты хоть раз от меня худое слово или навет? В чем моя вина, скажи, мой пресветлый господин? — обильные слёзы потекли по тёмным щекам невольницы.

— Ну всё. Всё. Будет тебе, — Арсино похлопал старуху по спине, точно хотел успокоить испуганную лошадь. — Ты останешься со мной, пока смерть не разлучит нас. Иди за дугобом.

В низкой влажной комнате с умывальниками, выложенной рыжими и белыми треугольниками плитки, с утра было не протолкнуться. Ученики школы де Либерти обильно поливали друг друга водой из медных тазов и ковшиков, освежаясь после двухчасовой пробежки под горячим солнцем молодого дня. Весёлый смех, шутки и ломающиеся голоса юношей плотным облаком висели под потолком купальни.

— Эй, Джулиано, ты не видел Ваноццо? — спросил взлохмаченный и потный де Брамини, подойдя к де Грассо.

— Нет, он так и не вернулся в школу после того погрома воскресным днём в «Последнем ужине», — ответил Джулиано, плеща на себя холодной водой из огромной бадьи.

— Хм, может, зря мы его там бросили? — де Брамини смахнул крупные капли пота с раскрасневшегося лица. — Три дня уже миновало, а де Ори всё нет.

Джулиано фыркнул в усы, стирая воду жёстким полотенцем, скрученным в жгут.

— Как по мне, так пусть Саттана его совсем забирает. Буду рад больше никогда не видеть его раскормленной рожи.

Пьетро толкнул юношу в плечо и прищурился. Прочие ученики стали оглядываться на них, прислушиваясь к разговору.

— Какая кошка между вами пробежала?

— В винную крапинку с осколками кувшина, — буркнул юноша, натягивая рубашку на мокрый торс. — Сеньор не умеет пить, а напившись, превращается в осла.