Искра надежды полностью

Однако он отнюдь не был так наивен, чтобы твердо верить, что ничего, подобного сегодняшнему, с ним никогда не произойдет. В 1993 году один тип поджег здание Центра, и Ваните пришлось отстраиваться заново. В 1998-м Эрик Рудольф взорвал самодельную бомбу в клинике, проводившей аборты, в Бирмингеме (штат Алабама)[48]. Тогда Луи отправился в Бирмингем и предложил свою помощь.

Он помнил, как сотрудники антитеррористического отдела составляли план места преступления. Туго натянутый розовый шнурок соединял спрятанное взрывное устройство с ножками всех стульев в приемной и со стойкой регистратуры. Эта паутина изначально была рассчитана на жертв. Тем не менее телефон звонил и звонил, и пациентки продолжали записываться на прием, не страшась проходить мимо автобусов с телевизионщиками и газетными репортерами.

После того случая муж Ваниты посоветовал ей поставить на стойке регистратуры пуленепробиваемое стекло, и она подумывала так и сделать. А потом все-таки не сделала: если уж пациентки у них достаточно храбрые, чтобы проталкиваться среди протестующих, запугивающих муками ада, то разве сотрудникам клиники не надлежит встречать своих противников лицом к лицу?

Сейчас Луи дрожал всем телом, прислушивался, пытаясь определить, в каком помещении звучат выстрелы, не приближаются ли они. Но звуки как-то странно искажались. Он подумал, что все происходит совсем не так, как в кино, и сразу пришло другое воспоминание — о случае, повторения которого ему совсем не хотелось.

В первый день своей работы в Центре Луи приехал пораньше. Он шел через площадку парковки, и тут ему повстречалась миниатюрная пожилая дама, несшая с собой складной стул. «Разрешите», — сказал он, забирая стул из ее рук. Дама его поблагодарила, а через сотню-другую шагов сказала, что стул можно поставить здесь. Луи разложил для нее стул и только тут осознал, что находится прямо среди толпы протестующих. Он тогда отошел в сторонку и нырнул в закусочную на другой стороне улицы. Там заказал себе сэндвич с курятиной и салатом, стакан диетической кока-колы и присел у стойки. Через несколько минут он обнаружил, что кто-то стоит у витрины и фотографирует его — та самая старушка, которой он помог.

— Вы с ней знакомы? — спросила официантка.

Луи ответил, что не знаком. До сегодняшнего дня ему вообще не приходилось бывать в штате Миссисипи, но теперь он работает через дорогу — в Центре.

— Вы собираетесь что-нибудь заказывать? — повернулась она к старушке. — Если нет, то и не торчите здесь! — предостерегающе постучав по витрине, официантка проговорила в адрес Луи: — Не лезли б они не в свое дело…

Когда Луи доел сэндвич и вышел, то обнаружил, что старушка все это время его ожидала. Она не отставала ни на шаг, пока он переходил улицу, выкрикивала:

— Вам должно быть очень стыдно! Вы не настоящий врач! Вы палач!

В тот день Луи усвоил для себя две вещи. Пусть официантка не была врачом, делающим аборты, даже не ходила на митинги в пользу свободы выбора, но она все равно была активной сторонницей свободы женщин выбирать свое будущее. Однако нельзя недооценивать и противную сторону. Если бы та милая пожилая дама только захотела, она вполне могла лягнуть его.

Уже войдя в здание Центра, Уорд понял, что сильно вспотел.

В течение десяти следующих лет он старался быть осторожнее. Из здания выходил только по окончании рабочего дня, еду заказывал в закусочной или в ресторанчике поблизости. Только оставаясь в помещении Центра, он чувствовал себя в безопасности.

До нынешнего дня.

Гарриет рыдала. Дрожащей рукой она достала телефон и набрала текст сообщения. Наверное, мужу? Или детишкам? А у нее есть дети? Отчего же Луи даже этого не знает?

Телефон самого Луи был заперт в кабинете Ваниты вместе с бумажником. Да и то сказать, кому бы он стал звонить? Родных у него не осталось, никого близкого он не завел в силу опасности своей деятельности. Достаточно и того, что сам ежедневно шел, как на фронт, выполняя такую работу. Несправедливо было бы заставлять еще кого-нибудь страдать просто из-за того, что он дорог этому человеку.

В ушах звучали слова, сказанные доктором Кингом: «Человеку, не отыскавшему для себя ничего такого, за что он готов был бы умереть, и жить не стоит». Готов ли он сегодня умереть за свои принципы? А может быть, он уже умер давным-давно, когда взялся за эту работу и отделил себя от всех, кто мог бы стать ему близок? И, если сегодня его сердце перестанет биться, не будет ли это просто запоздалой констатацией уже свершившегося факта?

Время от времени — в барах, на научных конференциях, на свадьбах знакомых — он встречал женщин, на которых его бравада производила впечатление. Они спрашивали, тревожат ли его акты террора в клиниках, а он отмахивался от этого, пожимая плечами: «Жизнь сама по себе — неизлечимое заболевание. Выжить после нее никому из нас не удастся».