Когда она была совсем маленькой и еще не могла произнести свое имя, она называла себя Лиль-Бит. Так это имя и прилипло к ней. А когда выросла, он отбросил вторую часть и остался единственным, кто называл ее Лиль. Остальные обращались по-другому.
— Элизабет Годдард, — ответил Джордж. — Бет.
Прошлой ночью Бекс приснился шедевр, который она долго вынашивала в голове. Это был эмбрион, состоящий из пикселей, свернувшийся калачиком на боку. Белое пространство, на котором контур тельца без ручек и ножек создавал оптическую иллюзию — профиль человека. А подойдя ближе, узнаешь
Она совершенно не удивилась, что именно сегодня ее посетило вдохновение. Только вчера она завершила последний заказ. Пора было браться за новый.
Бет уже позвонила Хью, поздравила его с днем рождения, допила свой чай. Тело ее гудело от предвкушения, как у ребенка, который ждет наступления Рождества. Она была намерена смаковать каждую секунду этого утра, дергать, как скрипичную струну, позволяя ей петь внутри себя.
В кладовке, в ее студии, где она хранила краски, скипидар, кисти, была небольшая филенка. Если надавить на нее пальцем, то открывался тайник. Он был оборудован в доме изначально, и она понятия не имела, как его использовали предыдущие владельцы. Быть может, в качестве сейфа или тайника для любовных писем? Бекс же хранила внутри коробку из-под обуви, ту, которую она сейчас достала и поставила на свой рабочий стол.
Внутри лежал невероятно маленький голубой хлопчатобумажный чепчик, больничный браслет с надписью: «МАЛЬЧИК, МАКЭЛРОЙ». А еще, самое важное, фотография — уже пожелтевшая, в зеленых и ржавых тонах, которые у нее ассоциировались с семидесятыми. Это было в 1978-м, на фото — четырнадцатилетняя Бекс на больничной койке с новорожденным Хью на руках.
Бекс могла прервать беременность — тогда аборты были разрешены, — но мама, истовая католичка, отговорила ее. И предложила решение, которое стало их семейной тайной. С того момента, как Бекс выписали из роддома, она уже была Хью не матерью, а сестрой. Отец нашел работу в другом штате, и они переехали, заметя´ следы так тщательно, что иногда Бекс сама забывала правду. Был момент, после смерти матери, когда Бекс подумывала о том, чтобы рассказать все Хью. Но испугалась, что он может разозлиться и возненавидеть ее. Рисковать она не хотела.
Ей оставалось лишь наблюдать, как Хью рос, потом воспитывал своего ребенка… Неужели так важны ярлыки?
Чтобы привыкнуть к этому положению вещей, ей понадобилось сорок лет старательной практики. Жалеть о сделанном она позволяла себе только раз в году — в день рождения Хью.
Достав обувную коробку, она представила параллельную реальность. Ту, где бы она была матерью Хью. Бабушкой Рен. А потом — третью реальность, в которой она бы вновь влюбилась, вышла замуж, родила ребенка, которого могла бы держать на руках, когда пожелает. В четвертой же реальности она бы поступила в художественное училище, переехала во Флоренцию, стала бы скульптором, а не осталась в Миссисипи заботиться о Хью, когда умер ее отец, а мама превратилась в алкоголичку.
Бекс, которая не прервала беременность, в тот день все равно потеряла одну жизнь — свою собственную. Но когда она начинала горевать о том, что упустила, она направляла свое внимание на жизни, которые, без преувеличения, удалось спасти ее сыну: избитых жен, самоубийц…
Подростка, которого Хью в прошлом году вытащил из ледяной воды.
Рен.
Нет. Она ничего бы не стала менять. По крайней мере, так она себя убеждала, когда внутри назревал этот вопрос и ей казалось, что она задыхается.
Бекс аккуратно уложила фото на дно коробки, сверху опустила браслет и шапочку. Отнесла в кладовку и спрятала назад в тайник. И снова закрыла тайник филенкой, запечатывая таким образом склеп своих воспоминаний.
Временами она размышляла: а если она умрет, кто-то найдет эту коробку? Наверное, тот, кто купит ее дом. Интересно, возникнут ли вокруг этих предметов легенды и сказания? Будет ли это трагедия или любовная история? Бекс подозревала, что это может быть и то, и другое одновременно.
Закрыв кладовку, она отдернула в студии занавески, и солнечные лучи хлынули на деревянный пол, как золотое зерно из элеватора. На небе ни облачка — голубое-голубое, как глаза ее сына. Именно поэтому она так его и назвала — единственный, да, единственный намек. Уже в четырнадцать лет Бекс видела мир глазами художника, различая тени и свет. И даже тогда огромное значение для нее имел оттенок[62].
Бекс улыбнулась и потянулась к подрамникам и незагрунтованным холстам.
Родителей не выбирают. Но некоторым везет. В одну благословенную секунду Рен почувствовала отцовские объятия, услышала его запах: лосьон после бритья и крахмал рубашки.
— Все хорошо, — шептал он, и от его дыхания у Рен шевелились волосы на висках. — Теперь все хорошо.
