Внутри неё росло напряжение, словно перед бурей. Она поднялась, чувствуя, как её сердце стучит быстрее, подгоняя её к решению. Образ волхва всплыл перед глазами, его пристальный взгляд, задающий вопросы, на которые у неё не было ответа. Этот образ стал вызовом, который она не могла проигнорировать.
Аня знала, что в запасах волхва была эта трава. Помнила её нежные, почти хрупкие листья с тонкими прожилками, как у драгоценного камня. Но она не была уверена, хватит ли её для того, чтобы сделать хотя бы одну пилюлю.
Страх и решимость боролись в её душе. Аня знала, что делает шаг в неизвестность, но этот шаг был её выбором.
— Я должна попробовать, — прошептала девочка, словно убеждая не только себя, но и весь мир.
Руки дрожали, когда она открывала шкаф, перебирая мешочки, баночки и тканевые свёртки. Запахи трав наполнили воздух: горьковатые, сладковатые, резкие и едва уловимые. Она старалась не шуметь, словно боялась, что сама изба осудит её за то, что она делает.
Наконец, она нашла небольшой свёрток, аккуратно завёрнутый в мягкую ткань. Разворачивая его, она едва дышала.
— Это оно, — прошептала она, ощутив лёгкий, сладковатый аромат с горьким привкусом, исходящий от сушёных листьев.
Её сердце забилось быстрее.
Свиток с рецептом лежал перед ней. Он был исчерпывающе подробным: каждая пропорция, каждая мелочь были расписаны так, будто автор боялся, что читатель сделает хотя бы одну ошибку. Но несмотря на это, каждое слово казалось Ане тяжёлым и пугающим, как приговор.
Она приготовила всё необходимое: миску, ступку, флакон с маслом и сверточек с "Солнечным берегом". Свет очага мягко освещал стол, отбрасывая причудливые тени на стены избы. Тёплое мерцание играло на инструментах, но Аня едва замечала это. Её внимание было сосредоточено только на предстоящей задаче. Пальцы, слегка дрожащие от напряжения, методично измельчали листья в мелкий порошок, стараясь сохранить каждую крупицу.
В первый раз она допустила ошибку: налила слишком много масла. Из-за этого смесь превратилась в твёрдый, липкий комок, который не поддавался никаким манипуляциям.
— Это бесполезно... — прошептала Аня, бросив комок в сторону. Голос её дрожал, в нём звучало отчаяние.
Вторая попытка была не лучше. На этот раз порошок, казалось, отказывался смешиваться с жидкостью. Он рассыпался, словно песок, не отвечая на её усилия.
Её руки задрожали сильнее, а глаза наполнились слезами. Она смотрела на бесполезные остатки смеси и стиснула кулаки.
— Почему… почему это так сложно?! — почти выкрикнула она в пустоту, сжав кулаки.
Она провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь унять подступившее отчаяние. Затем, сделав глубокий вдох, Аня заставила себя остановиться. Она вспомнила слова волхва, сказанные с его обычной непререкаемой уверенностью:
Эти слова отрезвили её. Она закрыла глаза, давая себе мгновение, чтобы сосредоточиться. Воздух в избе наполнился её размеренным дыханием. Аня открыла глаза, и её взгляд стал твёрдым, уверенным. Она начала заново, но на этот раз её движения были медленными и осознанными. Она прислушивалась не только к звуку измельчения травы или к тому, как смешиваются ингредиенты, но и к тому, как энергия будто пульсировала вокруг неё, впитываясь в смесь.
Руки двигались уверенно, словно знали путь, который ей ещё предстояло понять. Когда она наконец закончила, перед ней на ладони лежала крошечная пилюля — золотисто-жёлтая, с мягким блеском, словно впитавшая в себя тепло солнечного света.
Аня смотрела на неё, как на нечто священное. Её сердце забилось чаще. Она ощутила странную смесь гордости, облегчения и тревоги. Эта пилюля была не просто результатом её усилий — она стала символом её решимости и, возможно, ключом к её будущему.
— Я сделала это... — прошептала она, боясь разрушить магию этого момента.
Её голос затерялся в тишине, а огонь в очаге, казалось, вспыхнул чуть ярче, словно приветствуя её успех.
Ночь давно окутала избу, а за окнами дождь продолжал барабанить, словно напоминая, что время идёт.
В воздухе стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в очаге. Аня сидела на полу, сжав колени и глядя на крошечную пилюлю, лежащую на её ладони.
— Я могу умереть, — сказала она вслух. Её голос прозвучал глухо, как будто не принадлежал ей.
Её пальцы дрожали, сжимая пилюлю. В памяти всплыл рецепт, тот зловещий постскриптум, написанный угловатым, резким почерком:
