Чургин шагал на шахту Юма и думал о прожитом и пережитом. Вот он поручил Недайвозу вновь остановить шахту, а сам вынужден делать вид, будто ничего и не знает. А если бы вокруг него было побольше таких, как Семен Борзых и Леон, можно было бы действовать иначе. Как же так, первая же неудача заставляет его бежать с шахты? И Чургину показалось: пуста была его жизнь и сера, как этот пасмурный день. Ничего особенного он не сделал ни себе, ни людям, и вот опять идет просить работу на тот же рудник, где работал лет десять назад. А уходя на рудник Шухова, он обещал своим друзьям продолжать «бороться за лучшую жизнь». О какой борьбе он поведает им, встретясь? «Хвалиться нечем, — думал он. — Руководил целой шахтой, а теперь придется уголь рубать. Поднял народ на борьбу — и ничего не сумел добиться. И людей подвел, как подрядчик сказал. „Как же это ты, Илья?“ — скажут все. Шахтеры — народ требовательный…»
Неторопливыми крупными шагами Чургин шел по степи, огромный, в больших сапогах, в маленьком картузе, с лампой на шее и обушком на плече. И так странно сидел на нем этот картуз, что казалось, он вовсе и не для него сделан, и стоит Чургину тряхнуть головой, как он слетит на землю. И обушок казался для него слишком маленьким, ничтожным, и лампа болталась на широкой груди, как детская игрушка.
Тропинку то и дело перебегали суслики. Крадучись, на брюшке, почти сливаясь с землей, они воровато бежали к своим норам, на секунду замирали возле них и, лишь только Чургин приближался, исчезали под землей, коротко, пугливо пискнув. Чургин смотрел на них, и ему смешно было от того, что суслики так трусливо прячутся от него.
В нарядной шахты Юма и К0, таком же длинном каменном сарае, как и у Шухова, Чургин встретил много давнишних приятелей, и те подняли восторженный шум:
— А-а, кого вижу!
— Илья? Какими судьбами?!
— Ребята, Чургин объявился!
Ему пожимали руку, дружески трясли, некоторые обнимали его. Пошли расспросы, сочувственные разговоры, жалобы. И у Чургина отлегло от сердца. Он почувствовал себя точно в родной семье. «Но когда они узнали все? Не понимаю», — подумал он, не подозревая, что о расчете его с шахты Шухова знали уже на всех рудниках.
Выходя из нарядной в сопровождении друзей, Чургин знаком пригласил за собой старого зарубщика Наливайко и, оставшись с ним наедине, негромко сказал:
— Федор Иваныч, я буду у штейгера Соловьева. Если кто из шуховских покажется здесь, дай мне знать. И вообще, если кто будет мною интересоваться… О полиции говорю.
Наливайко знал Чургина с детства, когда-то учил его шахтерскому делу, и его слова были для него — что слова сына. Он посмотрел на степь, где виднелась шахта Шухова, пригладил густые обвислые усы и ответил:
— Не беспокойся, мы и сами с усами… У нас тоже поговаривают: мол, и нам пора за ум браться. Мы про тебя уже толковали.
— Это хорошо — насчет ума. А про меня надо, чтобы вовсе не толковали, Федор Иваныч.
Штейгер рудника, Семен Матвеевич Соловьев, принял Чургина с искренним радушием. Выходец из крестьян, как и Симелов, он дружил с доктором и много слышал от него о Чургине. Плотно закрыв дверь кабинета, он сообщил:
— Только что звонил Петрухин, дескать, имейте в виду, что Чургина рассчитали по прямому предложению из полиции. Ну, я, конечно, ответил, что буду иметь в виду… Что у вас там произошло? О вас говорят не только шахтеры, но и вся интеллигенция района. Вы что… сами устроили сюрприз этот Шухову?
— Это Петрухин создает мне популярность, — усмехнувшись, сказал Чургин.
— Так ли? Что вы меня-то стесняетесь?
Соловьев задумчиво покрутил тонкие черные усы, покачал головой.
— Ну и что вы думаете теперь делать?
— Буду рубать уголь, Семен Матвеич.
— Вы?
— Да.
Соловьев опять покрутил усы, мысленно решая, что делать с Чургиным.
— Да… Ну, это дело ваше, Илья Гаврилович, — сказал он наконец, — только я думаю, вы заслуживаете места повыше. Приступайте к работе, если хотите… Можете и друзей своих прислать ко мне — кто рассчитан.
Чургин поднял глаза на штейгера. Ему хотелось встать и обнять этого простого, доброго человека, но в это время зазвонил телефон. Штейгер крутнул ручку и снял трубку:
— Шахта Юма. У телефона Соловьев… А-а, это опять вы, Иван Николаевич?
Чургин насторожился.
— Что? Опять бунт? Не может быть! — удивленно воскликнул Соловьев. — Недайвоз? Ну, и что?.. Затопили шахту? Недайвоз может, этот на все пойдет… Что? Чургин?.. Ну, батенька мой, это вы уж там совсем все с ума посходили. Честное слово. С перепугу, должно быть… Ну? Да не может быть! Участник этого дела? Ай-я-яй, как нехорошо… Да не шучу я, Иван Николаевич. Я только что разговаривал с Чургиным! — крикнул Соловьев и, жестом подозвав Чургина, передал ему трубку.
Петрухин не унимался и продолжал визгливо:
— Уверяю тебя, что это его рук дело. Он очень хитрый, этот десятник, и я убежден, что Недайвоз — подставное лицо, а Чургин сидит где-нибудь и всем командует.
Чургин слушал и улыбался. Наконец он басом проговорил в трубку:
— А по-моему, всем этим командуете вы лично, Иван Николаевич, а козлом отпущения хотите сделать меня… Чургин говорит с вами.
