— Понимаю, я не без головы. Зато теперь все умы молчат и некому выступать, — ответил Яшка.
— Против чего и кого?
— Да вот хотя бы против этих лентяев и лежебоков, всех этих Обломовых с дворянскими гербами, против дикости и отсталости нашего хозяйства.
— О, вы слишком радикальны, Яков Нефедович! — рассмеялся Овсянников. — Этак вы и до государя императора доберетесь.
— Я — не знаю, а другие доберутся, если царь сам не догадается кое-что переделать.
Овсянникова начинал занимать этот разговор. До сих пор Яшка не высказывал своих мыслей, а Овсянников тем более не имел намерения откровенничать перед преуспевающим помещиком. И он, стараясь подзадорить Яшку, сказал:
— Это не дело царя — догадываться, что кому нужно, а тех, кто вздумал бы ему «напомнить» об этом, неминуемо ждет Сибирь.
— Дураков ждет, а умных минует, — не задумываясь, возразил Яшка.
— То есть?
— То есть, если «напоминать» поодиночке, — пояснил он.
— А-а, — ухмыльнулся Овсянников. — Разумеется, «гуртом и батька бить легче», как говорят. Одни мужики, если взбунтуются, сколько переполоху наделают. А если еще и пролетариат со своей мозолистой рукой к ним присоедините#… Так я понял вас?
— Не совсем, — задумчиво проговорил Яшка. — Мужик мимоходом может задеть и меня, а это мне не может нравиться. Впрочем, своей земли у меня нет…
«Что, под этим соусом не кушаешь, господин помещик? — мысленно позлорадствовал Овсянников. — Понятно, куда ты гнешь».
А Яшка подумал: «Не на того напал, господин учитель, я тебя вижу насквозь».
— Давайте продолжать, Яков Нефедович, — снова учительским тоном заговорил Овсянников. — Итак, прошлый раз, — поглаживая шевелюру и закрыв глаза, вспоминал он, — я остановился на том, как объясняет явления природы и общественной жизни немецкая идеалистическая философия…
Яшка досадливо поморщился: «Ну, сядет теперь на свою философию, а она нужна мне, как корове седло».
— Господин Овсянников, — серьезно обратился он к своему учителю, — вот вы уже объяснили мне и рабовладельческий строй Рима, и феодальный строй, и капиталистический в разных странах. Все по тем книгам, что вы изучали. А свое мнение вы имеете, ну, скажем, о нынешнем строе в России?
Овсянников был озадачен. Видимо, он неосторожно говорил с Яшкой, но что ему ответить? Ведь Загорулькин — крупный коннозаводчик, и одного его слова властям достаточно, чтобы он, Овсянников, оказался за решеткой. Но Яшка поставил вопрос в упор, и увильнуть от ответа — значило бы струсить. «А черт, он хочет поймать меня на том, что я трус? Ну, уж дудки!» — с досадой подумал Овсянников и твердо ответил:
— Да, Яков Нефедович, я имею свою точку зрения на существующий порядок вещей и, если вам это интересно, могу изложить ее. Я знаю, что нахожусь не в охранке…
— К этому учреждению я никакого отношения не имею.
— Тем лучше… Так вот: я считаю, что самодержавный строй должен рухнуть, — вернее, он будет низвергнут насильственным путем. И низвергнут он будет силами всего общества, в первую очередь крестьян, как главной и наиболее многочисленной социальной группы России. На месте самодержавия должно стать революционное правительство с министрами из народа, вся земля должна быть передана тому, кто ее обрабатывает, — крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим. Частные банки, железные дороги должны стать народной собственностью. Свобода должна быть гарантирована законом для всех, и все должны иметь равные права. Это — цель. Средства — народная революция… Такова моя точка зрения. Вы удовлетворены?
Яшка задумался над словами Овсянникова, ища в них то, что его интересовало. «Свобода и равные права для всех — подходящее дело… Землю крестьянам? Гм… У меня ее нет, но может быть. Об этом надо подумать… Фабрики рабочим? Мне нет до них никакого дела… Банки народу? Мне все равно, где получать кредит, лишь бы деньги давали… Министры из народа? Согласен, но не из всякого народа… Долой самодержавие? Гм… вовсе долой — это риск, но поприжать хвост дворянам и царю, их радетелю, не мешало бы», — рассуждал он и, решив, что все, о чем говорит Овсянников, не так страшно, ответил:
— Удовлетворен. Люблю людей прямых. Ну и думаю, что в этом вашем народном государстве такие люди, как Штольц в том романе, будут не на последнем местей А вот царя скидывать насовсем — это, пожалуй, преждевременно.
— Скажите, — спросил Овсянников, — если бы народ свергнул царя и избрал вас в правительство, на чью сторону вы бы встали?
— Я приветствовал бы народ, — улыбнулся Яшка.
— А если бы мужик захотел отобрать все земли и помещичьи имения?
— Я встал бы на сторону царя.
— Значит, да здравствует все, что мне выгодно?
— Конечно. Все, что полезно деловым людям, хорошо. А откуда оно идет, это полезное, не все ли мне равно?
Овсянников подошел к столу и, взяв из коробки папиросу, невольно задержал взгляд на портрете Оксаны. Яшка перехватил этот взгляд и сочувственно сказал:
