— Я не знаю, на какой дороге она валяется, только жене, когда уходил, сказал: осенью бросаю хозяйство. На завод буду перебираться, может там вольготнее станет жить.
Оксана с Настей вернулись из балки, принесли холодной воды.
— Так будете ходить, дочки, отца высушите, — шутливо заметил Игнат Сысоич.
Оксана была в простой деревенской кофточке, в поношенной юбке, и Ермолаич не узнал ее. Лишь когда, подавая ему кружку воды, она назвала его по имени, он признал ее и обрадовался:
— Никак это ты, Аксюта? Ах ты ж, проказница, как обвела Ермолаича! А я и не смотрю, потому вижу — чужой человек… Ну, здравствуй, красавица!
Оксана засмеялась:.
— Да и вас трудно узнать, дядя Ермолаич. Совсем вы худой стали. Прошлый год не такой был. И усы у вас теперь какие-то другие, короткие.
— Жирным, Аксюта, тяжело работать, и заработки шибко худые будут. А усы — это я заместо съедобного пообкусывал за зиму. Вот поживу здесь на жирных хлебах, авось вырастут.
Ермолаич остался до вечера помочь Дороховым. Приладив свою косу к древку, он выбрал ею в пшенице саженный квадрат, поплевал на ладони и пошел рядом с Леоном, размеренно шагая за каждым взмахом.
— Вы широко берете, дядя, мою делянку захватываете, — заметил Леон.
— Это мой замах такой, брат. А ты потесни отца… Да гляди, этого лешего обкоси, — указал Ермолаич на зеленый куст чертополоха, высившийся впереди над пшеницей.
Леон забыл, что коса его была слегка выщерблена. Дойдя до куста, он с силой ударил косой, и чертополох повалился вместе с колосьями. Положив еще несколько рядов пшеницы, Леон остановился: что-то недоброе почувствовала рука. Осмотрев лезвие, он нахмурился, поднял срезанный под корень чертополох и со злостью швырнул его далеко в сторону.
— Ты чего? — тревожно спросил Игнат Сысоич.
Леон молчал. Стыд и досада густой краской залили ему лицо, и он виновато опустил голову.
Игнат Сысоич торопливо подошел к нему и сердито вырвал из рук косу. Трещина от лезвия доходила почти до ободка. Игнат Сысоич покачал головой:
— Так и знал… Эх, Левка, чем только ты думаешь!
— Будяк пособил. Она лопнутая была, — попробовал оправдываться Леон.
После этого Игнат Сысоич уже не мог сдержаться:
Где она лопнутая была? Лопнуть бы ею по твоей башке, — другой раз знал бы, как косить надо. Да об такой дуб ногу поломать можно, а не только железо! Хозяин, ядрена в корень…
— Да чего вы ругаетесь, батя! Ведь не с умыслом же я сделал это?
Игнат Сысоич сплюнул, бросил косу и, отойдя в сторону, вынул из кармана кисет.
— Вот везет! Как метит, накажи господь: где тонко — там и рвется.
Ермолаич поднял косу, пальцем долго водил по лопнувшему месту.
— Ну, ладно, чего ж теперь — драться? Я ковалю скажу, как надо с ней, и как все одно новая будет. Еще лучше! — подмигнул рн Леону.
— Я до Максимовых сбегаю, — вызвался Леон.
— Куда хочешь иди, а нонче день — год кормит.
Игнат Сысоич дрожащими пальцами свернул толстую цыгарку и стал было выбивать огонь, но искры от кремня пролетали мимо трута, и он не загорался. Ермолаич взял у него кремень, ровно приложил конец шнура к краю камешка, и со второго удара трут взялся жаром.
— От злости только жилы дергаются, — сказал он, — а дело не спорится… Дай-ка на цыгарочку.
Игнат Сысоич молча подал ему бумажку и насыпал на нее табаку.
Подошло время обеда. Марья устроила под телегой возле балагана тень и подняла на палке белый платок-веху.
Когда сели вокруг разостланного на земле мешка, она достала из кармана небольшую деревянную ложку, вытерла ее о серый фартук и отдала Оксане.
— Это я тебе купила, дочка, а то нашими и рот разорвать можно — чисто лоханки свинячие.
Оксана подняла на нее свои зеленоватые глаза и ничего не ответила: опять ее отделяют от всех.
Дома Марья потчевала Оксану чем только могла: цыплят резала, начиняя их душистой начинкой, молока давала, сколько могла, у Максимовых меду разжилась для нее, у деда Мухи — яблок: все лучшее, что имели Дороховы и не всегда ели даже по годовым праздникам, ставилось на стол перед нею, а Леон даже вина раздобыл у Яшки.
Оксана видела, с какой любовью все это делается, и ей приятно было такое внимание родных, но как только перед нею вставал вопрос, часто ли они сами едят это, — ей становилось не по себе. Так и сейчас: все ели борщ, заправленный салом, а она — суп с цыпленком; всем была приготовлена картошка, а ей — блинчики со сметаной. И Оксане стыдно было есть все это, тем более в присутствии Ермолаича. Хлебнув несколько ложек супу и еле проглотив три блинчика, чтобы не обидеть мать, она поблагодарила и направилась в балку с ведерком, чтобы принести воды.
— Да вода есть, дочка! — сказал Игнат Сысоич.
— Я холодной принесу, батя!
